Только сейчас я понял, как соскучился по отцу.
— Здравствуй.
— Здравствуй. Молодец, что позвонил. Данила Богатырев мне все рассказал.
— Вот какие дела, отец.
— Обычные дела. — Он, однако, чуть слышно вздохнул. — Придется уж еще потерпеть, а?
— Придется.
— Чем там кончилось с Игнатом Прохоровым?
— Да пока еще ничем. Катя Соколова переживает. Да нашего молодого инженера Аллу Рабацкую отправили в больницу с воспалением легких, меня она оставила за себя. В город поднимутся только Сашка Енин и Миша Пирогов. Миша зайдет в институт, оформит наш с ним перевод на заочное отделение.
— Правильно.
Тогда я сказал быстро:
— Я женюсь, отец.
— Ну, что ж… — И он замолчал.
— Она работает у меня на кране кочегаром. Александра Иванова. Санька, я тебе о ней говорил, помнишь?
— Помню. Из детдома девушка?
— Да.
— Дай-ка ей на минутку трубку.
Я отдал трубку Саньке. Она взяла ее, выговорила шепеляво:
— Здравствуйте, Сергей Платонович… Да. Спасибо. Да… Вы простите, что мы с Сережей обижаем вас!.. Нет, не согласна с вами, лучше бы сделать все, как принято, да еще год нам с ним ждать придется. Да, здесь в клубе строителей и устроим свадьбу. Вы?.. Да. Да. Спасибо вам! — И протянула трубку.
— Ну что ж, Серега, — неспешно проговорил отец. — Поздравляю тебя, женись!
— Спасибо, отец!
— Только мне хоть за неделю до свадьбы сообщи.
— Конечно, отец. На работе у тебя все нормально?
— Как и у тебя. — Помолчал, повторил: — Поздравляю тебя, сын, и обязательно прилечу на свадьбу!
Не помню, как мы с Санькой оказались в нашем мужском кубрике. Стояли, держась за руки, около моей койки… Потом Санька ласковым и осторожным движением высвободила свою руку, повернулась ко мне спиной, прошептала:
— Закрой двери, Сережа… И погаси свет.
16
Моторист нашего пятидесятисильного катера Захар Сидорович Комлев пришел на нем с крана Левашовой только к вечеру: река уже была почти сплошь покрыта льдом. Тяжело поднялся на палубу понтона.
— Борта у моего катера, Серега, из трехмиллиметровой стали чуть не продырявило льдом! — И протянул мне папку, аккуратно завернутую в брезент, пояснил простуженным голосом: — Наследство Аллы Викторовны.
Я взял папку и вдруг заметил, какое обветренное, красное и распухшее от холода и воды лицо у Захара Сидоровича. Я сказал ему:
— Ну, делать нечего, Захар Сидорович, откатались мы, выходит, на собственном виде транспорта, а?
— Вот-вот, Серега! Я хочу тебя просить: поднимем катер от греха на палубу твоего понтона?.. Тем более на зиму все равно оставаться и мне, и катеру.
Катер Комлева весил двенадцать тонн, но оставлять его дольше на воде было никак нельзя, приходилось рисковать…
— Зачисляй меня в команду твоего крана вместо Игната, а?
— Ты что же, не пойдешь в межнавигациониый отпуск, как плавсостав? — удивленно спросил я.
— На месячишко сбегаю в город, Серега, поживу около своей старухи в тепле и вернусь к тебе. А кочегар из меня исправный, спроси хоть у Наташи Левашовой, а? Когда Петя Борисов приболел, я за него несколько смен на кране справлялся. Можешь у Наташи проверить.
— Да что ты, Захар Сидорович! Ты же мне прямо подарок делаешь!
— Ну?! — и он облегченно улыбнулся, чуть растянув распухшие губы. — Я и все свои вещички на катере привез.
— Тащи их в мужской кубрик.
На кране сейчас работали Катя со Смоликовым. Енин и Миша отдыхали. Я еле уговорил Саньку выйти к обеду, посидеть вместе со всеми за столом. Она долго смущалась, просила меня:
— Давай уж вдвоем поедим, а?.. После всех.
— Да ведь рано или поздно, Санька, но придется нам с тобой людям показаться.
— Ты понимаешь, Сережа, — медленно говорила она, держа меня за руки, — как только представлю, что все на нас с тобой смотрят, сквозь землю готова провалиться, разрази меня гром!
Все-таки я уговорил ее, и когда мы вышли к столу, конечно, никто и ничего не сказал нам, все за столом было совсем так, как всегда. И после обеда, когда все разошлись, Санька облегченно улыбнулась.
Я просмотрел бумаги Рабацкой. Все они были аккуратно подколоты, заполнены школьным почерком.
Потом мы с Комлевым завели пятнадцатимиллиметровые тросы под днище катера, подготовили место на палубе понтона, разложили деревянные брусья, на которых должен был установиться катер. По-настоящему надо было бы снять с грузовых тросов крана грейфер, он весил почти триста килограмм, но на перепасовку тросов ушло бы полсмены. Поэтому я пошел на кран, сел за рычаги вместо Смоликова, а Катя и Иван Иваныч вместе с Комлевым заправили стропы катера и челюсти грейфера. Проверил уровень поды в котле и давление пара, выбрал стропы. Они натянулись, держались надежно, защемленные между сомкнутыми челюстями грейфера. Я начал медленно, осторожно, — ощущение было такое, будто голыми руками держал сейчас всю двенадцатитонную громадину, — выбирать грузовые тросы. Сначала катер послушно шел вверх из воды, но когда она перестала уравновешивать его, понтон крана стал сильно крениться в сторону катера. Натужно ревели машина и лебедка, подрагивали от напряжении грузовые тросы, кран наклонялся все сильнее и сильнее… Пот заливал мне глаза, всем телом я чувствовал, что катки крана позади меня оторвались от кругового рельса. И когда мне уже казалось, что кран вот-вот опрокинется, надо спускать катер обратно в воду, он вдруг оторвался от ее поверхности, пошел вверх… С бортов его стекала вода, соскальзывали льдинки, а я уже, осторожно включив поворот, понес катер над палубой понтона… Вот и бруски… Тихонько отпуская ногой педаль тормоза, стал травить тросы. И катер — его баграми подправляли Катя, Смоликов и Комлев — сел на бруски, тросы начали слабеть, кран резко качнуло назад, катки его с отчетливым стуком опустились на круговой рельс. Понтон с краном еще качнуло назад, потом вперед, снова назад, и вот качка успокоилась… Катя, Смоликов и Комлев что-то кричали мне, махали руками, но слов я почему-то не мог расслышать. Поднялся из-за рычагов, чувствуя, как дрожат вдруг ослабевшие ноги, долго вытирал пот с лица.