— Еще мужнина, Сереженька. Мы с ним на большой барже плавали, бывало, кой-какую животину содержали, подкармливали. Хоть и дорога она мне, как память, а только как же я ее потащу, а?.. — Помолчала, вздохнула: — Нет, придется оставить. Знаешь, Сереженька, годков тридцать пять назад пристанем баржой к зеленому берегу, Родион мой и говорит: «Пойдем-ка, Нюра, травки покосим». Выйдем на берег, он косит, а я в травке лежу, песни пою. А небо чистое, синее, тишина, птицы и цветами пахнет! Потом и Родион подойдет, сядет рядом, а то и целовать начнет по молодости.
В большом старинном сундуке, что стоял под койкой тети Нюры, были аккуратно уложены тоже старые вещи. Перебирая их, тетя Нюра показала мне почти истлевшую косоворотку, кое-где на ней были бурые пятна.
— В этой отец был, когда колчаковцы его расстреляли, мать завещала мне хранить ее, — снова аккуратно сложила, убрала в сундук.
Вся крышка его внутри была оклеена фотографиями. На одной из них были трое: женщина держала на руках девочку, в ней с трудом можно было распознать нынешнюю тетю Нюру, за стулом стоял бравый мужчина с такими же большими и спокойными глазами, как у тети Нюры. На другой стояли, взявшись за руки, двадцатилетние тетя Нюра и ее Родион, у обоих были напряженные лица, испуганные глаза.
— Знаешь, Сереженька, — сказала тетя Нюра, заметив, что я рассматриваю фотографии, — старость, конечно, не радость, как говорится, но и ее можно спокойно встретить, если до этого честно свою жизнь прошел… Видишь эту пачку писем? Их Родион мне с фронта писал. А вот и орден его в коробочке, однополчанин один мне его привез с последним приветом от Родиона. А на этой фотографии, еще военной, я, Дарья Трофимовна да сынок ее Володя. Они эвакуировались из Ленинграда, плавали у меня на барже, Дарья Трофимовна слабенькая была, подорвала себе здоровье в блокаду ленинградскую, ее с Володей уже летом сорок второго из Ленинграда вывезли. Все болела туберкулезом, в сорок четвертом умерла. Володе тогда десять лет было, а нам с Родионом не повезло, своих детей у нас не было, я Володю и учила. Он теперь уже профессор. Вот к нему я и поеду доживать на покое. А в этом отделении сундука — видишь, сколько писем? И от родных, и от знакомых, сослуживцев моих… Много я, Сереженька, за жизнь свою разных людей перевидала. И вот что я тебе скажу, сынок. Только тот человек добрый след в жизни оставляет, кто сам честно жил-трудился, не кривил душой, помогал соседям, не делал зла. Вот так-то, Сереженька, заговорила я тебя, старуха, напоследок. Только во имя человека и стоит нам находиться на нашей матушке-земле! Одно нам в жизни оправдание — память добрая, сынок!
Еще до обеда со своего крана позвонила Наташа Левашова, сказала, что у ее причала стоят в очереди четыре баржи. Значит, работы еще на полтора дня. С ее крана уходили в отпуск шкипер, кочегар и крановщица Галя Самохина. Галя выходила замуж, ехала на свадьбу. А вот красивый крановщик Тихон Сотников, который тоже собирался в отпуск, получив какое-то письмо, неожиданно решил остаться. Потом Наташа спросила:
— Ну, как там тетя Нюра?
— Да ничего.
— Дай-ка ей трубочку, Серега.
Тетя Нюра торопливым движением сдвинула с уха платок, прижала трубку:
— Слушаю, Наташенька! Вот спасибо, девочка!.. Да-да, — и всхлипнула.
Потом позвонили Петухов и Панферов, рассказали о делах на своих причалах, о том, кто уходит в отпуск. На кране Петухова братья-близнецы Локтевы неожиданно решили остаться. И Петухов, и Панферов поговорили с тетей Нюрой, попрощались с ней.
Из порта тоже поступила радиограмма на имя тети Нюры.
Санька с Катей сварили щи, испекли пирог с яблоками. Еще вчера Катя сказала мне, что решила подарить тете Нюре свой теплый пушистый шерстяной платок. В начале этой командировки, когда еще было тепло, Миша Пирогов сфотографировал нас всех на понтоне у крана. Тетя Нюра сидела посредине в первом ряду, мы все расписались на фотографии. Дня за два до этого мы с Санькой сочинили адрес тете Нюре, Санька красиво переписала его на большой лист бумаги. Я взял одну из своих студенческих папок, которая получше, вложил в нее адрес.
Когда все сели за стол, — нарядная, молчаливо-торжественная, чуть грустная тетя Нюра по-прежнему сидела во главе его — я встал, поднял стакан с разбавленным спиртом:
— Мы все, тетя Нюра, хотим поздравить вас с трудовым юбилеем! Грустно нам, что вы уходите, да жизнь ведь не остановишь. Глядя на вас, мы учились каждодневной, упорной и скромной жизни — работе, и добрая память о вас — всегда с нами!
Санька зачитала наш адрес, Миша Пирогов вручил фотографию с нашими подписями, Катя подарила тете Нюре платок.