— Ну что ж, дети мои, — тетя Нюра вытерла слезы, чуть улыбнулась нам. — Спасибо вам, порадовали меня, старуху!.. Трудно мне, конечно, будет без вас всех, без моей реки-матушки… Одно вам только скажу, детки: все, чем красива земля, построено на ней добротой!
На кране остались работать Катя с Санькой, а мы со Смоликовым поехали проводить тетю Нюру и Енина с Мишей. Кроме старинного, обитого фигурным железом сундука, у тети Нюры был еще чемодан, да я отдал ей свой рюкзак, он тоже оказался полным. Енин и Миша оставляли почти все свои вещи, потому что после отпуска снова возвращались к нам, уезжали сейчас с маленькими чемоданчиками. Так что тетя Нюра даже сказала:
— Не надо, Сереженька, вам с Иван Иванычем попусту морозиться, мои пожитки и Сашка Енин с Мишей прихватят.
— Прихватить-то мы, конечно, можем… — Енин смотрел на меня.
— Да разве в этом дело, тетя Нюра? — спросил Миша.
— Ну, тогда я уж обойду напоследок свой домик, да и в дорогу, — она поднялась, пошла к дверям.
Доехали, как обычно, на попутных самосвалах. Было уже совсем темно, но и весь порт, и пароход «Александр Невский» были ярко освещены огнями. В порту было много народу, почти все старожилы поселка пришли попрощаться с рекой до следующей навигации. Только вот сейчас, глядя на молчаливых людей, я вдруг понял, какую же громадную роль играла всегда река в жизни таежного жителя! Ведь до того, как началось строительство химкомбината и проложили железную дорогу, с окончанием навигации люди этих мест оказывались буквально отрезанными от всего мира больше чем на полгода: санная дорога была мучительно трудной и долгой. Все уже изменилось, но ведь в течение многих лет река служила почти единственной артерией, связывающей тайгу с большой жизнью, и вот добрая память об этом ежегодно заставляла таежных старожилов приходить прощаться с рекой. Они просто стояли сейчас, молчали и курили, негромко переговаривались, и чувствовалась во всем торжественная приподнятость.
К нам подошли отпускники с других кранов. От Левашовой были трое, петуховские — двое, с крана Панферова — четверо.
«Александр Невский», празднично сияя огнями, радужно светя паром, подошел от грузового причала к пассажирской пристани. Тетя Нюра оказалась в двухместной каюте. Мы разложили ее вещи, Смоликов принес из буфета бутылку шампанского.
Выпили шампанское, посидели по обычаю, расцеловались с тетей Нюрой, прощаясь, зашли в каюты других, пожали им руки, сошли на берег.
22
После ухода «Александра Невского» мы проработали еще на своем причале полные двое суток, пока разгрузили последнюю баржу. Работали через смену Смоликов с Катей и мы с Санькой. Не успевали мы ни выспаться, ни сделать очередную профилактику крана, ни пообедать, обходились чаем с бутербродами.
Про дожди мы давно забыли, день стал совсем коротким, просто на несколько часов все вокруг призрачно светлело. Привыкнув за сутки к густой и плотной темноте, желтому свету прожекторов и лампочек, странно было видеть мерцающее, недолгое, слабое посветление вокруг, когда свечение прожекторов и лампочек становилось неестественным, точно неуверенным. Тогда виделась бесконечно широкая река, ровная, уже сплошь подернутая льдом, будто огромный безлюдный каток. Небо низкое, ровно-серое.
Последней в навигацию на нашем причале была баржа того смешного старичка Валиулина, который притворно упрекал Саньку, что поторопилась она выйти замуж, не дождалась, дескать, его. Вместе с его пустой баржей буксир должен был поднять в поселок и наш кран.
Выгружали ее мы с Санькой. По сплошному льду реки неслись шлейфы поземки; неба не было видно, все пространство в свете прожектора сплошь было заполнено мелким снегом, точно редкой пылью. На берегу часто появлялись Мирошников, его приемосдатчица Ира Батова, другие работники причала. Самосвалы шли безостановочно и регулярно. Метрах в пятидесяти вверх по реке стоял под парами буксир «Веселый», посвечивая разноцветными огоньками. На мостике его то и дело появлялся пожилой капитал Илья Кириллович Потапкин. Даже буксирный трос уже был заведен на нос баржи. Дяде Потапкину, как его все звали на реке, надо было в корму баржи причалить наш понтон с краном, успеть поднять нас в порт, пока его пароход еще в силах взламывать уже схвативший реку лед.
Наконец палуба баржи опустела. Вся ее поверхность уже была покрыта морозным рассыпчатым снежком. Я опустил стрелу в крайне нижнее положение, выбросил пар, с трудом разогнулся. Встал, начал закуривать. Колени чуть подрагивали от усталости, и сигарета непослушно плясала в пальцах. Санька шагнула ко мне: