Как будто кто-то хотел что-то показать, но не полностью. Показать что-то частично. Потому что имеющий глаза да увидит? Кто должен был иметь глаза, чтобы понять эти знаки? Обнаружение ребенка на Джуриати — это сигнал? Для кого? Для Маттеи? Сигнал начала? Начала господства Ишмаэля? Кто такой Ишмаэль? Кому доверились американцы? И почему здесь, в Милане? Через несколько часов после смерти ребенка погибает Маттеи. Несомненный сигнал этой второй, секретной деятельности американцев. Пространство мысли постепенно расширялось. Впадины прерывали привычные линии, разбегались в стороны меридианы и параллели, границы удалялись, масштаб увеличивался. Белый дом, Куба, вся Италия, планета… Он был оглушен, не в состоянии делать выводы и даже высказывать сомнения — просто стоял как пришибленный перед сложностью общего рисунка, запутанного и точного, механизма далекого, непонятного совершенства. И Монторси видел, что в центре этого бесконечного инкрустированного шара, в центре этой машины, которая означала собой махинацию, вырезано, светящееся и погруженное во мрак, великое имя Ишмаэля.
В 12:40 Фольезе еще не появлялся. Он не придет. Надо будет позвонить ему днем, в «Коррьере». Когда ты журналист, время не постоянно, тебя могут перебросить куда угодно, из одного мгновения в другое, — немного похоже на то, как если б ты был полицейским. Он подумывал о том, чтоб позвонить Мауре. Ему не хотелось идти на Фатебенефрателли. Он хотел пообедать с ней, застичь врасплох эту завесу обескураженности, которая всегда приподнималась после очередного кризиса, эту виновную чистоту своей жены, погасший свет ее белой кожи, как будто еще какие-то следы кризиса прочно обосновались в этом угасании, в ране, которую сознание женщины — усталое, много перенесшее — никак не могло залечить, никак не могло забыть. Он увидел кабину. Пошел звонить.
Итало Фольезе
МИЛАН
28 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА
00:40
Кошмарная парочка: жизнь трепещет, смерть смеется.
Оставшись один, в гостиной или в кухне, но особенно в ванной, перед зеркалом, Итало Фольезе строил рожи. Кривил рот, широко раскрывал его, высовывал язык до тех пор, пока боль в связках шеи не заставляла его перестать. Тогда он отклячивал зад и вытягивал шею, как черепаха. И он занимался этим всегда, каждое утро, каждый вечер перед отходом ко сну, пытался помешать ставням упрека распахнуться, впустить внутрь всю правду.
Только что звонил Давид Монторси. Была ночь, но он звонил. Едва вернувшись из Баскапе, он позвонил. Рассказал ему все о Маттеи. Сказал, что Маттеи убили. Фольезе спокойно положил на рычаг телефонную трубку.
Он улыбнулся. Ишмаэль велик.
Зажег плиту, поставил на тихий огонь кипятиться воду. Может, сделать себе отвар ромашки? Его жена ушла полтора года назад. У него были свои грехи, у Фольезе, как у всех. Не только непонимание по мелочам, безобразные выходки и замятые конфликты. Не только неисчерпаемый и столь же банальный ток бездеятельных дней, поглощаемых без оглядки на существование всех остальных, кроме самого себя. Наибольшей непристойностью было вот что. Ему было больно думать о своей жене.
Ишмаэль велик.
Вода потихоньку кипела. Ему не хотелось поворачиваться, видеть бледный круг конфорки, серо-зеленую поверхность стола, пластик, сделанный под дерево.