Он вышел из дому в восемь. Ноги были как ватные, он чувствовал себя очень слабым. Он ничего не приготовил для Гамбурга, хотел вернуться в Милан, как только поговорит со шведкой. Нехотя заставил себя позавтракать, от молока стало кисло в горле. Больница находилась в десяти минутах ходьбы. Он зашел в кафе неподалеку. В девять был в отделении, куда положили Пенсанти. Перед палатой женщины он увидел агента в форме, который сидел, пристально глядя в пол. Тот встряхнулся, заметив Лопеса. Лопес сделал ему знак не вставать. Вошел без стука.
Лаура Пенсанти стояла рядом с железным шкафчиком, в легкой белой рубашке, бледная, с синяками под глазами, с голыми руками — запекшиеся следы ударов пересекали белую кожу, — она, казалось, была сделана из пластмассы, корка запекшейся крови видна на щиколотке. Она смотрела на Лопеса, как ребенок смотрит на незнакомую игрушку. Она снимала одежду с металлических плечиков. Лопес на мгновение снова увидел ее крутящейся на колесе, покинутую, в крови, — мрачный и светящийся водоворот.
Она положила одежду на кровать. Снова посмотрела на него.
— Вы — тот человек из полиции, который должен был прийти?
Лопес взял легкий алюминиевый стул, перетащил его ближе к кровати.
— Инспектор Гвндо Лопес. Как вы себя чувствуете?
Женщина теребила кончиками пальцев край рубашки, белой, небрежно брошенной на разобранную кровать. Она смотрела на Лопеса отстраненно, как будто его не существует.
— Хорошо. Ничего страшного, правда. Я могу идти. Врачи сказали мне, что я могу идти, вернуться домой.
Из окна — молочный свет.
— Я должен задать вам несколько вопросов. Это важно.
Она кивнула. Вспышка: струйка слюны, накануне ночью, на PAV, косо стекает у нее изо рта, в то время как колесо замедляет свой ход, а она уже больше ничего не чувствует.
Лопес:
— Я хотел спросить вас об Ишмаэле.
Глаза ее округлились. Она нахмурила лоб. Кожа была прозрачная, тонкая. Голубые вены едва заметно бились под кожей.
— О ком вы говорите?
— Ишмаэль.
На лбу ее, в самом центре, появилась складка. Молчание. Она покачала головой:
— В группе нет иностранцев.
Вспышка: Лауру Пенсанти снимают с колеса — мягкий мрамор, — маленькие алые ручейки текут по рукам, как слезы, плачущее тело.
Лопес:
— О какой группе вы говорите?
— О группе, которая собиралась вчера вечером.
Замешательство. Нежность и жажда.
— Простите, но что вы ищите, инспектор?
— Ишмаэля. Я ищу Ишмаэля.
Женщина отложила в сторону рубашку. Глубоко вздохнула. Лопесу все это показалось похожим на оживший давний сон. Ему казалось, будто она говорит с колеса, издалека.
— Говорю вам, инспектор: это серьезная группа. Инженер строг. Он следит за безопасностью среди нас. Мы знаем друг друга. У нас есть желания. А также отчаяние. Мы их удовлетворяем. Мы все делаем добровольно. И мы знаем друг друга. В группе нет никого по имени Ишмаэль.
Впечатление: она говорит правду. Лопес уточнил:
— Там был ребенок, под конец. Перед нашим вторжением ваш Инженер, который так дорожит безопасностью, принес ребенка.
— Это невозможно. — Она пульсировала, словно вена. Он тоже.
— Там был ребенок.
— Там никогда не было детей. Там никогда не будет детей. Это игра для взрослых. Как я вам уже говорила, мы все делаем добровольно.
— Вы потеряли сознание.
Еще одна вспышка: яркие четкие тонкие опущенные веки, бессильные руки и ноги, когда ее снимали с колеса.
— В это время принесли ребенка.
— Кто он?
— Мы этого не знаем. Какой-то человек забрал его с собой.
— Как выглядел этот человек?
— На нем была маска. Из кожи.
— На всех надеты маски, когда мы играем.
Она говорила об этом как о чем-то далеком, безжизненном — о морской раковине, об ископаемом. О чем-то давнем, что не могло касаться ее.