Потом они свернули к улице Эмилии, въехали на мост, все поворачивая и двигаясь вверх, в то время как Милан оставался внизу: странная дымка и рой из мириадов холодных огней — прямые линии пересекающихся улиц и округлые ядра площадей. Потом они снова спустились, пересекли обводной канал Сан-Донато — по прямому шоссе, ведущему в Метанополи, к въезду в центр, построенный Маттеи: через въездные ворота видны были переливчатые стекла главного здания ЭНИ, они, как зеркало, отражали свет близкого заката, а вверху видна была ткань плаката, там, в той стороне, — бесформенная от ветра форма, которая в какой-то момент распрямилась, чудесным образом натянулась, и все увидели, что там изображена желтая собака о шести лапах, извергающая из пасти огонь, — символ, выбранный Маттеи для АГИП.
Здание ЭНИ напоминало зуб, разрушенный кариесом. Смерть Маттеи высосала его изнутри, как быстрый, мгновенный рак, болезнь, поглощающая людей и предметы. Холл был светлым, доверху наполненным цветами, источающими неестественный запах сладковатой смерти, и ароматом бубликов, теплым, клейким духом, который, казалось, пропитывал ткани и кожу. Все полицейские, там, внутри, были бледными, включая Монторси, а Омбони тем временем принимал вице-президент, костлявый небольшой человек, все время говоривший о «несчастье», он произнес это три или четыре раза: «несчастье», «несчастье», «несчастье».
Это он проводил их в кабинет Маттеи. С начала операции прошло сорок минут.
Кабинет был просторным и пустым. Мебель отполирована с таким усердием, что казалось, это оно, усердие, нимбом блестело на гладком дереве. Несколько книг. Вице-директор ЭНИ следовал за ними, показывал им бумаги, они фотографировали, фотографировали все.
Монторси сразу же нашел то, что искал. Досье об Ишмаэле за подписью Фольезе лежало во втором ящике сверху. Маттеи подчеркнул все, практически каждое слово.
Он знал, что станет первой добычей Ишмаэля.
Остальные остались фотографировать и конфисковывать то, что возможно конфисковать. Монторси уехал, направившись к центру Милана, быстро, по уже опустевшим улицам. Мальчишки играли в мяч на асфальте ближе к улице Тоффетти.
Спустя полчаса он был на улице Москова, под дверью дома Энрико Маттеи.
Там у подъезда было три машины. Монторси вошел, широко шагая, взлетел вверх по лестнице (тонкий, почти прозрачный мрамор, сладковатый запах воска) к распахнутой двери, которую охранял агент: он узнал инспектора, поприветствовал его, но тот уже был в темной прихожей, в коридоре, заполненном теми же цветами, какие он видел в холле в Метанополи; на стене, бежевое в сумерках, под стеклом, висело изображение шестилапой собаки — возможно, оригинал графического проекта, — собака, извергающая пламя посреди коридора, среди благоухания мертвых цветов.
В комнате в конце коридора приглушенно разговаривали два голоса. Шеф сидел в кресле, выдвинутом вперед, перед женщиной, свесив руки между колен, — они оба посмотрели на Монторси, когда тот входил. Женщина была вдова Маттеи, вся белая и тонкая, как тростник, с заметным отпечатком горя, не имеющего четких границ, на лице, и все же в воспаленных глазах с темными мешками читалась гордость, ненадежное ощущение собственного бытия, что-то угрожающее и нестабильное, возможно, та самая сдерживаемая боль, сжатая до пределов нерассасывающегося кусочка неуверенности, возможно, след осознания тщетности всего. Она жила перед лицом конца света. Своего конца света. Ее муж взорвался над тяжелыми грозовыми тучами, разбился после стремительного полета, который длился целую жизнь, — и теперь она тоже была мертва, мертва дурной смертью. И все же высокомерие, как бы присутствие иной реальности, казалось, уже овладело ею — присутствие автоматическое. Как если б она могла стать другой женщиной. Как если б через короткое время она могла, несмотря ни на что, вонзить когти в иную плоть.
Заметное глазу могущество женщины.
В этот момент казалось, что это она — та бездна, что поглотила Маттеи, что это она — тот водоворот, что пожрал его. Его смерть будто восстановила ее изнутри, построила внутри нее новый скелет — светлый, крепкий, гибкий.
Это было одно мгновение. Они пожали друг другу руки, вдова и Монторси, — в знак неожиданной взаимной антипатии.
Шеф:
— Синьора Маттеи заверила меня, инспектор, что вы можете искать сколько хотите. Это трагический момент для синьоры, но она согласилась сотрудничать с нами.