Монторси, с другой стороны, делал над собой значительное усилие. Он пытался выглядеть жестким.
Разговор начал он.
— Я был дома у Энрико Маттеи, доктор.
Арле:
— Я знаю о расследовании, Монторси. Меня проинформировали, несмотря на то, что, как я уже упоминал, я сейчас как раз нахожусь на стадии сложения с себя полномочий по руководству отделом судебной медицины.
Жестким, вот именно.
— Проинформировали о чем, доктор?
— О расследовании. Что у вас снова забрали расследование…
Глаза в глаза, потерянные в этом искусственном ледяном свете.
— Это забавно, доктор. У нас его забрали час назад, возможно, даже… Забавно, что вы уже в курсе.
Арле улыбнулся. Разомкнул руки. Принялся водить правым указательным пальцем по корпусу металлического пресс-папье, длинного и тонкого. Происходящее было похоже на сцену из фильма, яркого черно-белого фильма с передержанной экспозицией, гротескного.
— Ну, забавно скорее то, что едва лишь за два дня у вашей команды забрали два дела. И отнюдь не мелких… Как бы это сказать? — Он улыбался. Он продолжал улыбаться, но был по-прежнему сосредоточен — сосредоточен на чем-то ином. — Два, я бы сказал, фундаментальных расследования.
— Фундаментальных.
— Фундаментальных. Да. Возможно, вам это покажется чрезмерным… Слишком сильное определение.
— Пристрастное. — Монторси почти хотелось смеяться. — Пристрастное…
— Пристрастное? Интересно… Что вы видите пристрастного, инспектор, в подобных событиях? Бедный Энрико Маттеи. Бедный Итало Фольезе. Это разные смерти, вы знаете? Я говорю именно как патологоанатом. Иное состояние, иное положение тела. Мне, если можно так сказать, повезло осматривать оба трупа. Можно сказать, я был одним из последних, кто прикасался к их телам. Если не задерживаться мыслью на их окоченелости, на посерении некоторых тканей, то работа, к которой я призван, превращается в последнее прощание. Но весьма особое. А еще полное жалости. Нужно иметь много жалости, даже в отношении самого себя, чтобы заниматься столь деликатным делом. Столь грязным, в конце концов. Где вы во всем этом видите пристрастность? Вы говорите так, но, возможно, вы даже не знаете, что именно вы говорите…
Монторси почесал в затылке. Кажется, он заметно постарел. Дни иногда могут быть как целые эпохи, как говорил шеф.
— Так не будем же называть это пристрастностью. Назовем это страстью, доктор. Черной страстью. Безумной. Разрушительной. Мне кажется странным ваш подход. Вы производите впечатление человека, полностью лишенного страстей. Однако вы говорите о жалости. Это странно, разве нет? Ваш случай тоже странный, по крайней мере столь же странный, как мой. Вы полагаете, я не знаю, о чем говорю? Я хорошо знаю, о чем говорю. В конце концов, страсть это доказывает, правда, доктор? Говорю вам снова. Вы тоже ранены страстью. Или я ошибаюсь?
Монторси глубоко вдохнул. Между их телами шел поток противостояния, тек электрический ток, как бы река разных возможностей, в том числе агрессивных, в том числе драматичных. Арле видел, что молодой инспектор весь подобрался, что он может нанести удар с минуты на минуту. И Монторси чувствовал, как в нем идут постоянные яростные приготовления к тому, чтоб нанести удар, чтобы прорвалась, внезапно и свободно, неконтролируемая жестокость, вскормленная внешним спокойствием, неприятностями, накопленными за последние часы.
Арле снова соединил руки и оперся на них подбородком.
— Вам будто не хватает слова, инспектор. Слова, которое бы замкнуло круг. Которое скажет все.
Слово, которое скажет все. Пауза перед тем, как произнести его. Потом он произнес его:
— Ишмаэль. Вы имеете в виду Ишмаэля. Это то самое слово, доктор?
Арле прикрыл глаза, слегка наклонил голову к стене, будто слушал музыку.
— Превосходно. Превосходно.
Он снова открыл глаза и пристально посмотрел на Монторси — ледяная траектория, абсолютная, которая могла бы разнести в осколки какое бы то ни было слово, — взгляд, проходящий за пределами слов.