Через месяц заключения на улице Подгора, когда деятельность Ишмаэля во Франции достигла своего апогея, Крети решил вывести Монторси из квартиры. Они спустились выпить кофе. Он был слаб, колени тряслись. Скудное миланское солнце — бледно-серый разреженный свет, отражающийся от белизны огромных стен Дворца правосудия, раздражал его на протяжении этих нескольких неуверенных шагов до стойки. Они сели. Он купил свою первую пачку «папье маис» после того, как выкурил около сотни принадлежащих Крети.
Он был одинок. Маура присутствовала, молчаливая и рассеянная, как свет снаружи, на заднем плане его внутреннего существа, все та же, она едва-едва, но неустанно дышала в нем. Они закурили. Крети заказал пива. Сказал, что его зовут Машопинто. Крети было имя для прикрытия. Уже тридцать лет он работал на спецслужбы. Он убил много людей. Он потерял много людей. Он был вдовец. Его часто использовали для заказных убийств, финансируемых спецслужбами. Он был опасным и надежным животным, у него был острый, лишенный угрызений совести инстинкт преследования.
Крети, казалось, подслушал мысль Монторси.
— Мы — вымирающие животные, — сказал он ему. И отхлебнул большой глоток пива.
На следующий день Крети сделал Монторси предложение.
Предложение представляло собой контракт на тонкой и легкой папиросной бумаге. Пишущая машинка плохо отпечатала буквы. Второстепенные приписки были сделаны совсем мелким шрифтом. Они потратили весь день на чтение контракта. Это был рискованный договор. Он имел смысл до тех пор, пока ответственность за государственное подразделение, координируемое Крети, принадлежит именно Крети. Без Крети это был риск, виселица. В спецслужбах происходила постоянная передача полномочий из-за событий, о которых трудно говорить. В чужой стране, если ты ранен, то выпутываешься сам. Не бывает отмены приговора в чужой стране, если тебя арестовали, — спецслужбы не вмешиваются. Если ты погорел — это твои дела. Смерть парила на темном фоне, ею веяло между слогов. Смерть. Маура. Вина пожирала его. Он плакал, часто ночью. Он видел Мауру повсюду, воспоминаний становилось все больше. Он хотел бы поговорить с ней. Казалось, будто прошло уже десять лет. Он хотел говорить с ней долго. Он хотел удержать ее у себя. Он чувствовал, будто то, что она далеко, — это временно, ненадолго. За всю жизнь это было самое сильное его ощущение — что он встретит ее, что им суждено встретиться, скоро, в реальности.
Он подписал контракт со спецслужбами. Решил не заходить в управление, чтобы попрощаться.
Первая операция началась месяц спустя. Сначала его отправили на обучение.
Инспектор Гвидо Лопес
МИЛАН
27 МАРТА 2001 ГОДА
15:50
Люди из разных стран собрались вместе, чтобы войти в этот темный тайный сговор неограниченных требований.
Большие Шишки. Фотографы неистовствовали. Напряжение подскочило. Лопес — снаружи, возле входа в ISPES. Он видел, как медленно подъехал первый лимузин, впереди — эскорт из мотоциклов. Из-за угла, слева, — второй лимузин. Агенты на мотоциклах, выключенные сирены, вспышки.
Третий лимузин.
Четвертый.
Пятый.
Шестой.
Все собрались.
Начали открывать двери.
Первым из машины вышел Солана. Бывший босс НАТО в Европе. Неровная борода, волосы с проседью, очки. Неприятное лицо. Рядом с ним — трое мужчин, личные телохранители, четвертый сопровождающий был за рулем лимузина, он медленно вел машину вперед в потоке вспышек, чтобы дать место лимузинам, ехавшим за ним. Солана шел очень быстро, не улыбаясь. Из зала по координированию операций вышли их руководители. Среди них — Сантовито. Лопес увидел, как тот слегка наклонился к испанцу, пожал ему руку, все быстро зашагали к зданию. Теперь они уже были внутри ISPES, в безопасности. Лопес поискал взглядом снайперов на здании Медиобанка — их почти нельзя было различить.