Справа, в луже, он увидел половину черепа, раздутую, распухшую, блестящую. Волосы были опалены и слиплись с кусочками кожи — почерневшая, пузырчатая масса, похожая на застывшую смолу. Монторси вспомнил мумию. Их заливал свет, из-за языков пламени вдалеке испарялся дождь повсюду вокруг, они стояли под горячим, лучистым куполом — признаком цивилизации, которая явилась на помощь слишком поздно, — чтобы засвидетельствовать признаки конца — и будущие смерти.
Они разделились.
Прямо перед собой, под старым густолистым деревом, он увидел тающий лед. Большой фрагмент крыла самолета был очень белым, на нем налипли комья грязи. Он лежал там, неподвижный — искусственная оцинкованная масса, явившаяся бог знает откуда, — на лужайке, которая покоилась в податливой тишине, прежде чем ее нарушили обломки, упавшие с неба. Небо было красноватым, набухшим, взвихренным. Не чувствовалось, что идет дождь. Деревья казались стрелами, выпущенными вверх с земли. Люди, темные силуэты, разговаривали, кричали, бегали туда-сюда, сталкиваясь, — беспорядочное, судорожное, бессильное движение. Нельзя было разобрать ни единого слова.
Два запаха — почти вонь: бензин и горелое мясо.
Вокруг трех офицеров неизвестно какого подразделения стояла, собравшись кольцом, группа репортеров-хроникеров. В центре, видимо, находился свидетель. Издалека видно было, как он спокойно рассказывает что-то, зонт его слегка раскачивался, мутно-зеленые сапоги вязли в грязи, лицо поглупело от холода. И он говорил, говорил, говорил… Монторси подошел поближе, оттеснив журналистов. Три офицера посмотрели на него, не говоря ни слова. Свидетель лепетал с раздражающим акцентом — на дурацком архаичном ломбардском диалекте. Возможно, идиот. Он видел, как все случилось. За тканью слов, слогов, букв трагедия разворачивалась снова, взяв реванш над временем: снова гремел взрыв, еще и еще, — взрыв, который невозможно понять, невозможно представить себе.
— Небо… было красное… оно горело, как огромный костер… искры сыпались повсюду… Самолет… Самолет загорелся, и обломки… они падали на поле, в воду, — говорил он.
Репортеры, склонившись над своими блокнотами, все записывали — все, что произошло на поле, в воде.
Чуть дальше — еще одна кучка людей. В центре — полицейские. Два репортера непрерывно записывали, и шел дождь, так же непрерывно шел дождь. В центре маленькой группы стояла старуха — еще одна свидетельница. Она кивала, указывала в небо тощим бледным морщинистым пальцем, поднятым вверх, в самый дождь. Широко раскрытые глаза лихорадочно блестели, почти в слезах, но голос — тот же самый идиотский лепет и ломбардский диалект крестьян — звучал твердо и сухо. На ней была бледно-зеленая шаль, теперь намокшая от воды. Было холодно. Монторси разобрал несколько слов — разрозненные обрывки:
— В небе — яркая вспышка… взрыв… искры падали вниз… они казались падающими звездами… маленькие кометы…
Полицейские кивали, журналисты записывали. Монторси развернулся и пошел обратно, под деревья.
Он одиноко бродил меж черных стволов густолиственных, увядших из-за дождя и этой катастрофы деревьев. Оглядывал ветви и землю, смотрел на пятна засохшей крови, жженой, жареной, отвердевшей. Остальные из отдела расследований тоже осматривали место происшествия, медленно передвигаясь с фонарями, несмотря на мощные фары, — повсюду вокруг, выискивая следы, пытаясь восстановить траекторию падения. Крестьянин и старуха все еще разговаривали с репортерами, полицейские ушли.
Кровь стала плотной, коричневатой из-за высокой температуры взрыва. Монторси прикоснулся к большому пятну. У него была консистенция пластилина. Палец не оставил на нем следов. Он посмотрел на подушечку своего пальца. Дождь, смочив сухую кровь, снова превратил ее в жидкость. Он увидел, как запекшаяся полоска растворяется на коже. Подумал о крови.
Поднял фонарь вверх, к ветвям, к листве, которая шумела от падающей воды. Теперь было очень холодно. Туман поднимался с полей к этому жидкому леску. Он посветил на листья рядом с пятнами крови (он насчитал их пять, довольно-таки широких). Ничего. На нижней стороне листьев, той, что ближе к земле, не было следов крови. В нем зажглась искристая нить интуиции, он вздрогнул. На первый ствол он не смог вскарабкаться. За второй сумел ухватиться ногами и приподняться. Схватился за ветку свободной рукой. Верхняя сторона листьев, та, что была повернута к небу, была испачкана кровью, загустевшей от жары. Он спустился, проверил третье дерево. Снова загустевшая кровь на верхней стороне листьев. Он сопоставил все это с пятнами крови на земле. Дерево за деревом: на каждом слепящий свет фонаря обнажал бронзовые пятна крови, высохшей во время взрыва. Кровь дождем пролилась с высоты. Они взорвались в воздухе, а не на земле. Он уже собирался позвать остальных, как вдруг ему в голову пришло новое соображение.