Ванная. Маура открыла дверь. Почти упала, попыталась прислониться спиной к стене, голова болталась.
Соль слез, сладкая слизь из носа, изо рта. Рот был как рваная дыра. У нее болели запястья, щиколотки. Кровь не поступала в кисти рук. Не было сил кашлянуть.
Она увидела бритву Давида — в открытом шкафчике над раковиной.
Увидела пачку транквилизаторов.
Ей удалось приподняться, она закрыла дверь ванной. Бритва Давида, таблетки. Она сползла на пол.
Желудок был как сжатый кулак. Она дрожала.
Она больше ничего не понимала, мысли ушли куда-то в далекий темный угол — она попыталась потерять сознание, у нее не получилось.
Инспектор Давид Монторси
МИЛАН
28 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА
00:40
Исповедь начинается всегда с бегства от самого себя. Она рождается в ситуации безнадежности. Ее предпосылки — те же, что у любого начала движения: надежда и безнадежность.
Маура была в ванной, горел свет. Монторси чувствовал жар, неестественный, непонятный, который не мешал ясности мысли. Он разделся, вспомнил номер Фольезе. Позвонил ему.
— Ну и?..
— Катастрофа. Это впечатляет, Фольезе. Впечатляет.
— Я успел прочесть статью того, кого мы туда посылали.
— Статья ничего не стоит, Фольезе. Они собираются замять это дело.
Вдруг возникли помехи на линии, что-то внутри затрещало. Маура не выходила из ванной, дрожь от лихорадки становилась более сильной.
— Как ты говоришь, Монторси?
— Замять, Фольезе. Они делают все, чтоб замять это дело.
— Да, но оно уж очень громкое.
— Они забрали дело из отдела расследований. Теперь этим занимаются спецслужбы, верховные власти и прокуратура. Нас отстранили.
— Ну ты даешь. Это безумие.
— Да. И ты увидишь официальную версию, согласно которой…
— Несчастный случай. Официальная версия — несчастный случай.
Монторси:
— К черту.
— Что-то не сходится?
— Ничего. Ничего не сходится.
— Ну, как ты так говоришь, Монторси?
— Никаких сомнений. Мы все это видели — я и мои коллеги.
— У тебя есть доказательства?
— Слушай, Фольезе, это точно. Неопровержимо. Но не дело говорить об этом так, по телефону…
— На глазах у всего народа… Безумие! Они затыкают всем рот.
— Я полагаю, у тебя не было времени что-либо проверить?
— Нет, сам подумай… Здесь такой бардак творился. Между прочим…
— Что?
— Говорят, что у директора… Вроде у директора поднимали тост за смерть Маттеи…
— И они были не единственными. Послушай, Фольезе, я хотел сказать тебе… Эта штука, которую ты послал туда, в то место, слышишь? Чтобы перейти на другую работу.
Досье на Ишмаэля, которое Фольезе послал в «Джорно», газету Энрико Маттеи. Американцы в Италии. Черная религия.
— Ты, конечно, передал его другу…
После смерти Маттеи этот рапорт подвергал опасности Фольезе.
— А что?
— Ты сможешь забрать тот экземпляр, который отправил? Лучше будет забрать его.
— Ты прав. Постараюсь сделать это завтра. Ты прав.
— Между прочим… Завтра…
— Ты хочешь встретиться, Монторси?
— Да, так я тебе больше смогу рассказать. Нужно согласовать действия.
— Да. Нужно увидеться.
Монторси, вздохнув:
— У тебя уже есть мысли по поводу того, чем ты займешься завтра, по этому делу о Джуриати?
— Да. Я буду работать с фотографией. Установлю личность остальных, кто на ней. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне все это кажется… как бы это сказать…
— Абсурдным, да?
— Да. Из-за того, что на фотографии есть также Маттеи. Это меня беспокоит.
Они договорились встретиться в университете, ближе к полудню. Попрощались.
Маура все еще была в ванной. Он потянулся: онемение в спине вызывало у него скорее озноб, чем острую боль, — боль на поверхности кожи, как будто она стягивается. Он опустил голову на подушку. Она была прохладной, это вызывало у него раздражение.
Он не стал ждать Мауру. Погрузился в сон — мертвец, готовый соприкоснуться с мертвецами в облаке света.
Ощущение позора, неуютный стыд, внутренний взрыв, падение наружу вернули его на поверхность. Он вышел из черной воды сна без снов, в которую был погружен. С воспаленными глазами, обреченный на бодрствование. Бессонница, снова бессонница. Свет горел. Было четыре часа. Мауры в постели не было. Свет в ванной не гасили.