— К чему эта преамбула? — недовольно повернул голову в его направлении Хартман.
Юрий невесело усмехнулся. В конце концов, он-то прекрасно знал истинное положение вещей. Эти двое, Виннер и Хартман, могут сидеть здесь до скончания века и толковать о том, как все плохо. А действовать-то придется именно ему, Мякинцу. Только он в итоге может поправить истинное положение вещей. Но предварительно стоит набить цену. Нечего считать его рядовой шестеркой.
— Наш друг из нижней палаты, некто Кекшиев, — Юрий неспешно подпалил толстый кончик сигары, и лицо его тут же скрылось за густыми клубами дыма, — требует предоплаты. Он хочет войти в дело. — Мякинец многозначительно хмыкнул. — И только после этого выполнит…
Но это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Франца. Теперь он взорвался, как триста тонн тротила, и ничто уже было не в состоянии удержать его от этого безотчетного каскада эмоций. И самое главное, весь гнев господина Хартмана излился в первую очередь на Юрия.
— В какое дело? — заверещал он, брызжа в разные стороны слюной и зеленея на глазах. Странно, что в этот момент он вообще не сбился с английской речи на куда более присущий для ситуации русский язык вперемешку со стандартным матом. — Нет дела! Есть одна болтовня и суета! И мне в данном случае плевать, что выполнит ваш парламентарий, а что — нет.
Мякинец достойно выдержал эту лавину ругательств и равнодушно пожал плечами.
— Своими плевками вы ставите меня в крайне неловкое и опасное положение, — высказался он, но это не произвело должного впечатления на Хартмана.
Напротив, тот злобно осклабился и добавил к вышесказанному:
— Скажи спасибо, что ставлю, а не кладу!..
Ангелина молча слушала перепалку сообщников, не рискуя в нее вмешиваться. Женщина уже старательно продумывала дальнейшие действия, которые необходимо было предпринять, дабы в корне изменить положение.
Под едва различимые звуки мелодий, льющихся из работающего на подоконнике радиоприемника, Клавдия быстро и умело перебирала гречку, ссыпая отобранные крупинки в стоящую по правую руку синюю мисочку. Лицо Розгиной было очень хмурым, и оставалось только догадываться, что за невеселые мысли одолевали ее в эту минуту. Подавшись вперед, женщина водрузила свой необъятный бюст на столешницу. Музыку она не слушала, лишь машинально отмечая в сознании смену композиций.
Из маленькой комнаты, опершись на плечо Ивана и осторожно ступая, вышла Елизавета Михайловна. Вид у старой экономки Кирсановых был далеко не самым лучшим. Женщина заметно осунулась, цвет лица был болезненный, правая скула Голощаповой прихвачена широким пластырем, глаза терялись в больших синих кругах. Но тем не менее держалась она молодцом. В том смысле, что старательно бодрилась и не показывала окружающим своей внутренней подавленности. Лиза очень боялась, что не скоро сможет покинуть пределы комнаты, куда поместил ее Лавр сразу по возвращении из больницы.
Розгина обернулась и стремительно вскочила на ноги.
— Куда?! — Брови Клавы сурово сошлись на переносице, а голос зазвенел от напущенного в него металла. — Мне тебя под подписку отдали с единственным условием — покой и неподвижность!
Голощапова открыто улыбнулась подруге и протянула ей руку. То ли в знак приветствия, то ли вымаливая прощение за непослушание.
— Я еще не скончалась, чтоб выполнять эти условия, — сказала Елизавета Михайловна.
Отвечать на рукопожатие Клавдия не стала. Напротив, она демонстративно ткнула кулаки в свои широкие бедра и грозно шагнула в направлении подруги, рассчитывая тем самым потеснить ее обратно к комнате. Увлеченные собственной перепалкой, женщины не заметили, как наверху лестницы, ведущей на второй этаж дачи, появился Лавр, одетый в темно-синий костюм для выхода, и остановился, прислушиваясь к разговору. При этом он даже слегка склонил голову набок.
— Так и скончаешься, — гнула свою линию Розгина. — За этим дело не станет! Ваня, веди ее назад!
— Она меня не слушает, — честно признался мальчик.
Кирсанов и в самом деле пытался уговорить свою наставницу остаться в постели и не предпринимать никаких необдуманных действий, но разве ж ему справиться с такой упрямицей.
Ей невыносимо было чувствовать себя беспомощной. Прежде такого никогда не случалось. Она даже в эту минуту попробовала было оторвать руку от щуплого плечика Ивана, но не смогла. Пошатнувшись, Голощапова вынуждена была вновь отыскать единственную для нее точку опоры.