«Isela»
Копыта. Черные тяжелые острые. Острее обсидиана, тяжелее чем сами горы, чернее ночи. Пылающие во тьме золотом, глаза. Бычий кашель и собачий вой. Крик раздираемого волками оленя, шипение и вой потерявшей детей матери-кошки. Треск впивающихся в плоть ветвей. Шуршание панцирей кишащих в гниющей плоти жуков.
По поляне снова прошел порыв раскаленного ветра. В лесу что-то треснуло, с шумом обрушилось. А потом снова раздался громкий хруст, колени Дорди подогнулись и могучее тело осело на землю грудой искореженной плоти.
«Ngeyami»
— Нет! — С ужасом чувствуя как стремительно уходит из него только что полученная сила Дорди упал на колени. Его новое тело, могучее сильное, красивое в совершенстве своего предназначения, тело, навалилось на него нестерпимой тяжестью. Острые осколки костей прорвав кожу встопорщились багровыми шипами агонии. Раздавленные мышцы сокращались в конвульсиях, разорванные жилы фонтанировали гноем и кровью. Стиснутое смятой грудной клеткой сердце дало сбой. Воздух с шипением вышел из проколотых легких. Знаки на боках и спине вспыхнули рдеющими угольями. Запахло паленой плотью. — Нет!
«Uwuss. Abafile kufanele bahlale befile…»
Небо разорвал раскат грома и комель дуба взорвался засыпав поляну горящей щепой.
— Нет… — С трудом повернувшись на бок, не обращающий внимания на проткнувшие плоть осколки дерева и переломанные кости, льющие изо рта и носа потоки кровавого гноя Дорди собрав последние силы воздвиг себя на колени и развернувшись к сгустившейся у границы поляны тьмы выдавил из себя хриплое сипение. — Нет. — Прошептал стремительно усыхающий гигант и выплюнув остатки зубов скорчился на покрытой кровью, содержимом кишечника и тлеющими щепками траве.
«Munye kuphela umnikazi walo lonke igolide»
«Острые рога пронзающие небо, распятые, корчащиеся на ветвях тела, режущий плоть ветер, окровавленные разбитые черепа раззявившие рты в беззвучном крике»
— Нет… — Беззвучно прохрипел Дорди. — Нет.
«Yebo».
Уроки прошлого
Бока несущегося во весь опор коня ходили ходуном. Стук копыт врезался в уши раскаленными кинжалами. Перед глазами мелькали ветви деревьев.
— Шевелись, овсяная бочка! — Наклонившись к уху задыхающейся от бешенного галопа лошади, Гретта ударила коня пятками и не сдержавшись захохотала в голос. Вывернулась. Она все таки сумела вывернуться! Как же легко обвести вокруг пальцев этих мужиков. Стоит распустить пару завязок на рубашке и они становятся просто неспособны думать головой. Становятся слепыми и глухими ко всему, кроме того, что прячется у тебя под одеждой. Так было всегда. Всегда сколько на помнила. Отчим и сводные братья, армейский вербовщик, многочисленные, большей частью давно отправившиеся на жальник, погребальный костер, а зачастую просто в ближайшую канаву «братья» по отрядам, наниматели и всякие нужные люди. Какая разница. За двадцать семь лет своей беспокойной жизни наемница уяснила одно. Покажи мужику пару крепких сисек и делай с ним все, что захочешь. Чертовы завязки на рубахе. Как же она их ненавидела. Всех. Начиная от воняющих овечьей шерстью и свиным дерьмом крестьян заканчивая не менее вонючими солдатами. Но больше всех она терпеть не могла гребаных высокородных. И без разницы наряженный ли это как павлин увешанный золотом и драгоценностями будто новогоднее дерево ублюдок, или отличающийся от остальных только длиннющей родословной, пропивший и проигравший все награбленное его предками голодранец. Хотя нет. Последних она все же ненавидела больше. Таким все давалось слишком легко. Они не знали настоящего труда. Им не приходиться залезать в долги. Гнуть спину от зари до зари, стирая руки до кровавых мозолей, только для того, чтобы получить в конце сезона пару грошей. Они не знали, как вспахать и засеять поле. Как перемолоть зерно и испечь хлеб. Не знали сколько усилий стоит заставить землю, поделиться с тобой хоть чем ни будь. Нет эти голозадые, имеющие кроме драных порток только меч и родовой герб, уроды умели лишь одно. Трясти своей родословной будто это их достижение. Такие как они не пашут землю. Нет, они, приходят с мечами и факелами. Сжигают амбар, режут скот, убивают отца, насилуют мать, а тебя ради смеха пускают по горящему полю, пьяно споря, кто первый попадет в тебя из арбалета. Точно такого, как висит сейчас у седла.