— Уф. — С трудом сдержав сытую отрыжку, Август отодвинул от себя опустевшую тарелку и блаженно прикрыл глаза. Стряпня вдовицы была великолепна. Щедро приправленный мукой и душистыми травами луковый суп согревал и дарил чувство покоя, а пряное овощное рагу буквально таяло во рту. — Спасибо, Майя, очень вкусно, ты просто волшебно готовишь. — Изобразив вежливый полупоклон юноша положил локти на стол и одарил женщину самой благожелательной улыбкой на которую был способен.
— Рада, что вам понравилось, господин барон. — На щеках вдовы проступил заметный румянец. — Добавки не хотите?
«Хотел бы но боюсь, что просто лопну».
— Э-э-э. — С сомнением посмотрев на стоящий в центре стола распространяющий вокруг себя одуряющие запахи тушеных овощей, горячего жира и корня сельдерея котелок, юноша нашел в себе силы отрицательно качнуть головой. — Нет. Спасибо. Я сыт.
— А вы, отче? — Бросив полный неприязни взгляд на продолжавшего с брезгливо-задумчивым видом лениво ковыряться деревянной расписной ложкой в почти не тронутой тарелке, плебана, Кирихе перебросила косу на грудь и принялась неторопливо поглаживать вплетенную в волосы небесно голубую шелковую ленту. — А может пива желаете? Свежее, третьего дня сварила.
— Не желаю. — Недовольно проскрипел священник и раздраженно бросив на стол ложку уставился в сторону закрытой на массивный засов двери. — Ну и где ее носит?
«Пиво. Никогда бы не подумал, что смогу получать столько удовольствия от напитка черни».
— Да какая разница? — Небрежно отмахнулся юноша и блаженно улыбнувшись, присосался к стоящей перед ним большой деревянной кружке, не сдержавшись, застонал от удовольствия. Пиво было холодным, терпким, удивительно чистым, лишь самую малость отдающим хмелем и на миг цу Вернстром почувствовал себя почти счастливым. Впервые за последнюю неделю он был по настоящему сыт слегка пьян, ему было тепло и у него нигде ничего не болело. Вцепившиеся в его сердце, казалось мертвой хваткой, переживания, слегка разжали челюсти и растворились в блаженной неге. Веки юноши начали невольно слипаться.
— Вы ее обидели, господин Август. Крепко обидели. — В скрипучем словно мельничный жернов голосе плебана слышалось неприкрытое осуждение. — А обиженная женщина может наделать больших глупостей.
«Боги. Ну разве я так много прошу? Я, что не могу просто отдохнуть? Обязательно тыкать меня лицом во все это дерьмо?»
Всколыхнувшаяся в груди барона волна раздражения, перехлестнула через еще неокрепшую дамбу блаженства и с ударила в затылок пудовым молотом. Сердце споткнулось и глухо забухало где-то в горле. Воротник свежевыстиранной рубахи враз стал жестким и слишком узким, а скрытые под повязками ожоги начали напоминать о себе тупым зудом. Чувствуя как остатки благодушного настроя рушатся, словно подхваченный ураганом карточный домик Август с трудом сдержал готовое сорваться с языка ругательство. Не успевший начаться разговор повернул в совершенно неприятную сторону. В виски впились первые пока еще робкие иголочки знакомой боли.
«Почему я вообще должен об этом беспокоится?»
— Я? — Цу Вернстром с грохотом отставив в сторону наполовину опустевшую кружку скрестил руки на груди. — Я ее обидел? И чем это, позвольте поинтересоваться?
— Вы сами сказали, что она ваша компаньонка, господин Август. — С легкостью выдержавший гневный взгляд юноши плебан осуждающе цыкнул зубом и достав из рукава четки с задумчивым видом встряхнул нанизанными на шнурок, выглаженными тысячами прикосновений деревянными бусинами. — А значит признаете ее как равную. Или она считает, что признаете. — Сделав многозначительную паузу ксендз опустив голову принялся массировать веки большим и указательным пальцами. — Так или иначе, отпускать пленницу из-за которой она рисковала головой было довольно опрометчиво.
«Мы рисковали головой, ворона ты проклятая. Мы. Я рисковал. И втравил нас во все это именно ты!»
Неимоверным усилием подавив застрявший где-то в середине горла поток площадной брани юноша принялся демонстративно разглядывать ногти. Он понимал о чем толкует ксендз. И если говорить по совести ему было немного стыдно. Нет, не перед дикаркой, конечно. В конце концов он Август цу Вернстрем, а не какой-то там серв, и не должен держать ответ перед какой-то безродной северянкой. Связывающий их договор ничего не говорил о дележке трофеев… И уж тем более он, как человек воспитанный, не должен выражать одобрение этому дурацкому, изжившему себя тысячу лет назад, обычаю с пленом и клятвами. Но с другой стороны… С другой стороны, кроме как глупостью его поступок назвать действительно было сложно. Самое странное, он даже не помнил, как отпустил гармандку. Вернее помнил, но никак не мог сообразить почему решил поступить именно так. И по какой причине позволил ей взять с собой оружие и коня. Еще несколько часов назад это решение казалось вполне логичным и обоснованным, а сейчас… В виски снова воткнулись раскаленные иглы и юноша невольно поморщился. Он не помнил. Бесы его дери он даже не помнил толком, как оказался здесь. В голове бродили смутные обрывки того, как он идет по улице, а взявший его под руку плебан отчаянно жестикулируя что-то ему назойливо втолковывает. Только вот что? Резко выпустив воздух через жатые зубы, цу Вернстром утер выступивший на лбу пот. Бесполезно. Будто кто-то вырвал из дня здоровенный кусок. В памяти осталось лишь, чувство страха, неясные тени, разгоряченное дыхание, скрип лавки, да ощущение словно его объезжают как неприученную к седлу лошадь. И жгучий стыд.