— Дядька Дэнуц, они это, они! Вот они, те разбойники, что Мохнушку скрали! Та, которая здоровенная, голая почти, совсем бешенная, как меня увидела — кинулась, лапаться начала, снасильничать меня хотела, еле отбился, а этот в шелках который, с серебром на сапогах ей это… повто… повот… прот-вор-ствовал, во! — Тычущий пальцем в сторону, как ни в чем не бывало шагающей к толпе крестьян великанши, пастушок буквально приплясывал от плохо скрываемого злорадства. На уродливом, неестественно скошенном на бок, лице мальчишки блуждала широкая улыбка. — Тати, они, лиходеи, дядька Денуц! Их на шибеницу тащить надобно, пока оне не…
«Сив была права. Надо было этого паскудника пристукнуть»
— А ну заткнись, полудурок! — Рявкнул рослый, широкоплечий, судя по виду недавно разменявший пятый десяток лет, мужик и нервно проведя ладонью по неопрятной, покрытой блестящей пленкой жира, лысине, внезапно отвесил подростку крепкую затрещину и колыхнув изрядным пузом, сделал пару шагов к приближающимся путешественникам. — Не до тебя сейчас! А вы, обзовитесь — кто такие? Чего здесь забыли?
— А ты кто? — Остановившись в трех шагах от толстяка великанша, с хрустом крутанула шеей, и уперев в бока мускулистые руки принялась, неторопливо покачиваясь с носка на пятку с неподдельным интересом, разглядывать медленно окружающую ее толпу.
— Ы-ы-ы… — Негромко завыл пастушок и держась за ушибленное место поспешно скрылся за спинами взрослых.
— Мне кажется, я первый спросил. — Брови шагнувшего вперед толстяка сошлись к переносице могучие кулачищи сжались. Несмотря на свою, выдающую любовь к обильному питанию и пиву, дородность громогласный мужчина был довольно крепок, и наверняка привык что его присутствие производит довольно пугающее впечатление, но превосходящая его ростом на добрых две головы северянка смотрела на него совершенно без страха. Судя по всему толстяка это необычайно злило. — Отвечай добром, девка, а не то…
«О боги, только не это. Она этого не стерпит. Как пить дать не стерпит. Сейчас начнется свара. А может быть и драка и тогда…»
— Господа мы…
Договорить Август не успел. Сив громко фыркнула и мотнув головой словно норовистая лошадь, смачно сплюнула.
— А не то, что? Еще громче орать будешь? — Проследив, за окончившим свой полет в пальце от носка сапог толстяка, комом мокроты, дикарка угрожающе оскалилась. — Или на тех двоих, что с копьями надеешься? Духи говорят, что если вы решите меня или барона обидеть, вы умрете. Все умрете. — Подбородок великанши мотнулся куда-то вправо и Август действительно увидел, что над стеной уже успевших заключить их в плотное кольцо исподлобья зыркающих на незваных гостей мужиков действительно виднеется пара широких наконечников охотничьих рогатин.
«А вот теперь нас точно на вилы поднимут.»
Взгляд цу Вернстрома скользнул по лицам окружающих его крестьян. Поджатые губы, выдвинутые вперед челюсти, недобрые взгляды. Юноша уже видел такое, когда объяснял своим новым сервам сколько они должны выплачивать налогов, и почему тронутое плесенью жито совершенно не годится для десятины, но в прошлый раз за его спиной стоял десяток дружинников и верный Гаррис. Даже несмотря на окутавшую разум пелену безразличия юноша, почувствовал как его сердце болезненно сжалось. Гаррис… Как же ему не хватало своенравного здоровяка. Уж он бы точно что-нибудь придумал. Частенько, одного вида меча сенешаля и татуировок на его руках было достаточно, чтобы остудить самые горячие головы. Но, сейчас, судя по всему он мог рассчитывать только на себя. Да, именно на себя. В душе барона всколыхнулось глухое раздражение.
«Бесова северная дылда. Это она меня сюда притащила. Не то, чтобы я был ей не благодарен, нет. Все дело было в уважении.»
И первым, что поставило их отношения с ног на голову была эта дурацкая воинская клятва. Древний дикарский обычай от которого уже сотни лет как отказались в империи. И почему он на это согласился… Теперь, большую часть времени северянка относилась к Августу не более чем к докучливой собачонке. Делилась с ним едой, вытаскивала его из трясины, заставляла натирать ожоги отвратительного вида кашицей из собранных ей по пути трав. Правда она почти постоянно спрашивала у него совета и даже изорвала свою одежду на перевязки, но юноша сердцем чувствовал, что великанша считает его не более чем досадной помехой, якорем из-за которого она вынуждена была сойти с большака и теперь точно не попадет в Ислев до начала летней ярмарки. К тому же, северянка постоянно вела себя так будто была ему ровней. Даже отказывалась помогать снимать ему сапоги после дневных переходов. И раны этой вонючей жижей он натирал себе сам. И перевязывал их тоже самостоятельно. Правда это случилось после того как он потеряв терпение обозвал ее криворукой дурной гнилоедкой[1]. Но… Последние дни она несколько раз даже не останавливалась, чтобы поднять его, когда он спотыкался и просил о помощи. Просто не оглядываясь, брела вперед. Это пугало. Заставляло задумываться насколько близко великанша подошла к мысли о том, чтобы его бросить. Договор договором, но Август уже знал, что в остатках пледа дикарки зашито почти четверть фунта серебра. Вполне достаточно монет, чтобы купить дом в каком нибудь поселке. Или как она хотела — место на корабле в Ромул.