«Пастушок. Пастушок опередил нас всего на пару минут, но толпа уже успела собраться. Сколько в деревне дворов? Около тридцати — сорока не больше. Половина из них судя по виду, заброшены. В лучшем случае полсотни мужиков. Значит здесь почти все взрослое население поселка. Все взрослое и более-менее боеспособное население. А женщины дети и старики прячутся по домам. Слишком много шума из-за одного мальчишки. Слишком много чести для двух безоружных путников. К тому же они не успели бы так быстро собраться… Нет. Возможно, если бы у ворот стояли дозорные тогда может быть, но и то вряд ли…»
— Ты бы охолохла, девка… Громко буркнул стоящий в передних рядах, возвышающийся над толпой словно осадная башня здоровенный, футов семь ростом вооруженный молотом на длинной ручке, грузный, весь какой-то круглый и выпуклый от облепивших тяжелый костяк, перекатывающихся под кожей мышц, мужик и воинственно тряхнул длинной, заплетенной в аккуратную косу, бородой. То что вы двое драться горазды нам и так ясно. Чай не слепые. Только, как не крути, тут вас всего двое, а нас тут почти три десятка.
— Три десятка ссущихся под себя овец… — Зловеще ухмыльнулась дикарка и демонстративно качнув дубиной, легонько ткнула ее оголовьем под ребра прижатого к земле толстяка. Староста громко застонал и прекратив попытки освободится распластался в грязи словно раздавленная жаба.
— Если дружков своих ищешь, так они, вон в доме сидят. Забирай из и уходи. Нам неприятностей не надо. — Упрямо наклонил голову здоровяк, и подняв кувалду повыше продемонстрировал северянке тяжелый граненый боек. — Видала? Может вы, горцы, и крепкая порода только я тоже хлеба мягкого кусок. — Я кузнец, дева, рука у меня, сама понимаешь, тяжелая… Вдарю разок — костей не соберешь. И никто из ваших тебе помочь не успеет.
«О чем он говорит? Похоже нас приняли не за тех, кем мы являемся».
Покрутив головой по сторонам, Август повернулся в сторону дома на который указывал громила-кузнец. Приземистый деревянный сруб. Аккуратный, ухоженный, хоть и с тем же налетом небрежения что отличал все строения поселка, он выгодно отличался от остальных. Больше. Намного больше. Выше. Аккуратней. Крыша покрыта не пучками соломы а нарядной глиняной черепицей. Окна не просто затянуты бычьим пузырем, а прикрыты нарядными резными ставнями со слюдяными вставками. Из окон лился свет. В доме мелькали тени.
«Неважно, главное не показывать этим сервам, что ты боишься. Соберись. Подумай как вел бы себя на твоем месте отец.»
— Из наших? — Несколько растерявшись дикарка оглянулась на безуспешно пытавшегося придать себе скучающе-надменный вид Августа. — Каких наших?
— Довольно! Pax! Pax![2] — Толпа мужиков колыхнулась и выпустила из себя, нестарого еще, высокого и худого как жердь мужчину в видавшей виды, но аккуратно вычищенной и даже видимо выглаженной горячим утюгом черной сутане. — Хватит, дети мои, одумайтесь! Не надо крови! — Остановившись в паре шагов от северянки, священник окинул ее оценивающим взглядом, упер руки в бока, и неодобрительно покачав головой раздвинул губы в широкой улыбке. — Хватит, добрые люди! Хватит! Не ведаете вы в страхе своем, что сам Создатель нам на встречу идет, помощь посылает, а вы его длани вилами да бранным словом встречаете! Одернув, немилосердно стягивающий тощую морщинистую шею, кипельно-белый воротничок, священник аккуратно пригладил седеющие, выдающие в служителе церкви глубокие и крепкие ромейские корни, курчавые волосы и низко поклонился Августу, а потом дикарке. — Господин барон, от лица всей общины приношу вам искренние извинения. И… не соблаговолите ли попросить свою… компаньонку отпустить нашего старосту? Так сказать в знак добрых намерений. Никто здесь не хочет крови. Так что не будем лить масло в костер гнева.
— Хм… — Недоуменно вскинув брови великанша с некоторым недоверием оглядела придавленного ей толстяка. — Эта жаба староста? И кто его выбрал? Да у него мозгов меньше чем у ящерицы.
«Священник… Смилуйся Великая мать, настоящий священник. Не инквизитор, профос, дознаватель или палач-паладин. Судя по виду плебан. Похоже нас не убьют.»
— Отпусти его, Сив. Пожалуйста. — Как бы Цу Вернстрому не было плохо, юноша не мог не оценить как искусно и проницательно повел себя священнослужитель. Пастору хватило одного взгляда, чтобы понять, что северянка не является в полном смысле человеком Августа и моментально найти способ проявить уважение к ним обоим.