— Старый бог, я отдаю тебе лучшую овцу в стаде! Ее зовут Мохнушка и с нее в прошлый сезон собрали почти стоун шерсти! — Громко провозгласил он и с гордостью расправив тощие плечи широко улыбнулся безразлично глядящему на него со ствола дерева оскаленному в злобно-веселой усмешке лику. — Это самая большая и жирная овца в деревне! Старый бог, я принес тебе самую большую жертву, какую смог найти! — За горизонтом опять громыхнуло. Будто недовольно. Ощущение сверлящего спину тяжелого взгляда усилилось. Дорди истерично захихикал, пастуха начала бить нервная дрожь. Окровавленные пальцы подростка сжались в кулаки. — Дай мне!.. — Голос Полбашки сорвался и он закашлялся, давясь как всегда не вовремя потекшей из носа слизью. — Дай мне свою дочку… — Прохрипел он наконец с трудом восстанавливая дыхание. — Я знаю у тебя их много. Дай одну. Ты не думай. Я не тать какой или любодей городской… И не голь перекатная. Я старосты поселка братов сын… Ну бывшего старосты… И батька у меня умер… Но дом остался. И хозяйство… Двор, то есть. Но и дом, ежели подновить, хорошим будет. А скотину я заведу. Дай мне дочку старый бог. Мне так, чтоб оженится с ней можно было… Чтоб сильную и работящую… И здоровую… Хозяйство веси — здоровая нужна. Чтоб ратному делу была обучена и советом мудрым могла помочь… Так что дурную не надо… Я это, хочу… Ну чтоб… как в том сказе… что старик мне… этот… Окончательно растеряв все вроде бы заранее заготовленные, и многажды повторенные про себя слова, Дорди тупо уставился на вцепившиеся в жухлый травяной ковер пальцы. Волшебная пелена медленно рассеивалась. Ощущение взгляда исчезло. В голую спину подул холодный ветер и голову Полбашки прострелила неожиданная боль. Дорди моргнул. Раз, другой, третий. И обессилено опустился на траву. В груди разливалось непереносимое ощущение осознания катастрофы.
Ему было почти шестнадцать. И все его сверстники уже давно резали из купленных на ярмарке цветастых платков нарядные ленты и уходили ночами в лес. Некоторые даже успели найти себе зазнобушку по сердцу, посвататься и уже всерьез готовились к свадьбам. А вот ему не везло. Да и как тут повезет, если все в деревне от старших мужиков до маленьких детей над тобой смеются и издеваются? Уродцем и лягушатиной тебя обзывают. Говорят, что у тебя в голове ума меньше чем у рыбы. Вот девки нос и воротят. Даже вдовица Кирихе, что говорили, за большую крынку молока или дюжину яиц, приворотное зелье варила, да и сама за монетку серебряную… Даже она смеялась долго а потом его со двора погнала. Хотя он ей весь свой задаток за сезон работы предлагал… Аж четыре медных деньги, что ему дядька Денуц весной отсыпал. Сказала, что больно уж он сопливый, воняет, и рожа у него как у утопца. Что, такому как он, никакое зелье не поможет пока одежу себе нормальную не справит да не помоется хорошенько. Отгоняя незваный приступ охватившей деформированный затылок, боли, Полбашки громко засопел от переполнившей его сердце обиды. На подбородок снова потекло. Ну воняет и воняет. Чай не благородные девы из каменных замков. Потерпят. Все ведь знают — нельзя пастуху в сезон мыться и одежу менять — животина узнавать перестанет. Да и вообще, нет у него другой одежи, с тех пор как мамка с папкой померли, один он на хозяйстве, даже дров для печи раздобыть бывает некогда. Да и не зачем, все равно пока лето топить не надо. А еду он сам не готовит, а ест чего сам добудет, да за работу дают. А что хилый и не такой рослый, как остальные деревенские мальчишки, то от того, что его в детстве красное поветрие коснулось. Половина детей в деревне тогда от того мора померли. А он заболел да все равно выжил. Только вот белый теперь весь как снег зимний, кожа в угрях, да нос мокрый постоянно… Ну и голова, конечно. Но голова это не от болячки а от того что его тятенька брагой упившись в детстве с полатей уронил…
Небо медленно окрашивалось в закатные цвета напоминая пастушку, что до темноты осталось не больше часа. В лесу было непривычно тихо. Подросток в очередной раз тупо уставился на окровавленные пальцы и перевел взгляд на остывающую у его ног овцу. Ощущение непоправимости случившегося достигло пика и разлилось в груди ведром ледяной воды. Тело пробивала дрожь. В голый зад колола травинка. Дорди всхлипнул и утерев надувшийся под носом здоровенный пузырь, повернулся в сторону лежащей на краю поляны груды одежды. Ничего не вышло. Дурак. Какой же он дурак… А ведь покойный батюшка, постоянно ему повторял, что все северяне обманщики. Это из-за них, еще постоянно сказывал, семье из Ислева в село уехать пришлось. Ну и с чего он взял — что этот старик ему не наврал? Наверняка ведь наплел с три короба, просто чтоб еды ухватить. Эх, ну что за жизнь-то такая… Коль удалось овцу скрасть, так надо было не сюда ее тащить, а на тракт. За такую славную овечку как Мохнушка большую деньгу дать могут. Полторы серебряных монеты. А если повезет то и две. А за две монеты вдовица Кирихе ему бы точно не отказала… И не то что зелье а сама бы, ну как в деревне говорили… Ну и что, что старая уже, на лицо то первая на селе красавица, и статью тоже вышла. В глубине души Дорди прекрасно понимал, что мечты о обмене овцы на серебро, волшебном снадобье, и красавице Кирихе, навсегда останутся мечтами, ведь даже если бы овечка была жива, до дороги больше двадцати лиг — целый день топать, да и кто на перепутье скотину покупает? К тому же травница-колдунья, как и любой другой житель деревни, наверняка заинтересуется откуда у сироты-пастуха монеты взялись. И всем разболтает. Как пить дать разболтает. А дядька Денуц быстро, что к чему скумекает. Он умный, дядька Денуц. Очень умный… Полбашки задрожал от страха. Староста ведь может не шутил когда говорил — без Мохнушки не возвращаться. И что теперь делать? В поселок идти? Так толстяк кнута жалеть не будет, три шкуры с него спустит. Запорет. Как есть запорет. А если кто узнает, что это он сам овцу из стада свел, так и до смерти забить могут. Точно ведь забьют, не простят, общинная отара всего в пять дюжин, шерсти еле на одежу хватает, а он самую лучшую…