— Я бы их остановил. — Не ужели ты думаешь, что я бы дал им… — Ксендз устало потер покрасневшие от недосыпа глаза. — Мне кажется мы ходим по кругу.
— Госпожа, Сив! Этот… священник пытается вас обмануть! Меня нельзя судить за убийство! Я девчонку не убивала! Это Уре! По законам империи я лишь свидетель! — В голосе гармандки слышался откровенный страх.
— А вот это суд и выяснит. — Зло зыркнул глазами в сторону стриженной арбалетчицы ксендз. — И в твоих интересах дитя было бы немного помолчать. Возводить хулу на служителя Создателя — большой грех.
— Но она права, отче. — С интересом разглядывающий затихшую в углу наемницу старый лекарь криво усмехнулся, и покачав головой. В глазах старика мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Вы видимо очень устали и поэтому запутались. Это и понятно. Долгая дорога, а потом столько нервных потрясений…
— Я вижу вам нравится роль адвоката, господин Роджелус. — Поджав губы, священник глухо брякнув четками сложил на груди руки. — Не хотите сменить профессию? И все же я настаиваю. Нужен суд. Не гоже допускать беззаконие…
— Я поняла. — Неожиданно рассмеялась великанша. — Он хочет забрать тебя себе. Пояснила она арбалетчице. — Когда мы виделись с Ипполитом последний раз, у него было два охранника. Тоже кантонцы. Уроды редкостные. Почти как ты. Он хочет побыстрее устроить сход где тебя осудят на смерть, а потом объявить, что церковь дает тебе убежище. И у тебя будет выбор. Либо сесть на кол или в петле повиснуть, либо он отправит тебя в монастырь, где ты будешь горбатится на поле от зари до зари до конца жизни. Либо служить ему для его делишек. Уж для каких не знаю. — Уголки губ дикарки опустились. — Знаешь… Наверное… Наверное я бы тебя отдала. Ты опасная как змея. Вот сидишь, битая, жалкая, овечку из себя строишь. Услужить во всем готова, а все равно опасная. Но, он тебя замучает. Он любит мучать. Не смотри что с виду добренький.
— Госпожа… — Губы хамфхандки жалобно скривились. — Ekki… Spyrja… Þú ert velkomin… ég get eldað og saumað… ég skjóta beint… í Þér.. Þig.. Njkmrj crf;b, — dct cltkf… [7]
— Да успокойся! — Буркнула северянка. — И говори со мной на имперском. На общем. Поняла? Xnj, dct gjybvfkb[8]. Не мельтеши, я думаю.
— Да, да, да… — Часто закивала на мгновение казалось забывшая как дышать стриженная наемница. По ее лицу потекли слезы. Всегда госпожа, всегда…
— Да не реви ты! Ему я тебя точно отдавать не собираюсь… — Судя по выражению лица дикарки больше всего ей хотелось совершенно обратного. — Коней почистила? — Поинтересовалась она и отхлебнув из кружки огромный глоток горячего травяного отвара на мгновение зажмурилась. — Вещи все проверила?
— Да-да. — Снова истово закивала женщина. — И почистила и покормила. В седельных сумках все на месте… Почти. Моток веревки пропал и кошеля нет. Махонького такого, Ханс его обычно в луке седла прятал… Это не я, не я… Если бы я взяла к чему бы мне о таком рассказывать… Только не отдавайте меня им… Не надо меня им отдавать… И в монастырь не надо… Пожалуйста… — Слова женщины снова утонули в рыданиях.
— Я ведь сказала, не реви. Пока барон не решит, что с тобой делать будешь с нами. — Кружка с чуть слышным стуком опустилась на оструганные доски. Губы великанши разошлись в стороны обнажая крупные, чуть желтоватые зубы. — Но ты должна понимать, что Ипполит, если во что вцепился так и будет висеть. Не отстанет. Надо все это… как вы южане говорите… узаконить, вот. Ты вроде бы говорила, что воевала. Знаешь, что я хочу?
— Я… — Несколько раз моргнув женщина часто закивала. — Да… Я согласна, согласна.
— Сив! — Брови плебана сошлись к переносице. Я протестую. — Это нарушение заветов Создателя!
— А закон говорит что нет. — Великанша ухмыльнулась. — Может это и старые законы. Зато ваши. Я их не придумывала. Они едины для всех. Говорят даже ваш Император сам так делал.
— Я протестую. — Раздраженно щелкнув четками ксендз скривился будто разжевал что-то горькое.
— Можешь и дальше протестовать. Мне плевать. — Растянула губы в кривой ухмылке великанша. — Сейчас, она как пленница принесет мне и барону присягу. В обмен на жизнь. Так, Гретта?
— Это старые законы! Которыми давно не пользуются в цивилизованном обществе! — Покраснев от возмущения ксендз с раздражением прихлопнул ладонью по столу. — Я запрещаю!
— Но эти законы никто не отменял. — Сухие, тонкие губы, погрузившегося казалось в свои мысли, лекаря, чуть заметно дрогнув сложились в подобие улыбки. — И вы не имеете права, что либо запрещать. Церковь занимается душами людей, а не политикой.