За спиной громко затрещали кусты. Взвившейся от испуга свечкой, подросток, развернулся вокруг своей оси и приготовился бежать со всех ног. Ветви малинника снова затрещали, дрогнули и на поляну вышло… вышел… вышла… Дорди удивленно приоткрыл рот.
— Получилось… — Чуть слышно прохрипел он и несколько раз моргнув уставился на незнакомку. Если говорить честно божественных посланниц он представлял немного иначе. В старых сказаниях часто рассказывали про богов. И Полбашки точно знал, что их дочерьми становятся бывшие принцессы. В детстве матушка часто рассказывала ему про принцесс. Про то какие у них красивые платья, какая белая и нежная кожа, шелковистые волосы, изящные ножки и как они ходят по замку в золотых туфельках и играют на арфах. Вышедшая на поляну молодая женщина больше походила на великаншу-людоедку, что говорят на вершинах гор живут. Или на воительницу из пиктов — северных лесных дикарей, что с полуночи иногда приходят. Молодая. Постарше Дорди конечно, но на лицо не больше двух десятков годков разменяла. Высокая, очень высокая, он таких больших дев и не видал никогда, очень крепкая, налитая, и при этом вся какая-то гибкая, словно пуки железных прутьев, что кузнец Стефан иногда для, тех на лошадях, которые иногда в село приходят делает. Красивое, но какое-то жесткое, будто вырезанное из твердого дерева лицо, как у статуй что он в храме в Ислеве, еще когда маленький был, видал. Толстая, жилистая словно обернутое сыромятным ремнем корневище дуба шея, мощные плечи. Под, бледной, щедро покрытой десятками царапин и въевшейся грязью кожей обнаженных рук при каждом движении перекатываются похожие на перевитые стальной проволокой канаты мышцы, при виде которых удавился бы от зависти даже первый красавец на деревне Богдан-Кобылка. Небрежно связанные обрывком какой-то веревки сплетенные в косу, волосы, цвета выгоревшей на солнце соломы спадают на широкую спину дохлой змеей… Подросток перевел взгляд ниже и громко сглотнул слюну. Незнакомка была голой. Вернее почти голой. Мускулистые бедра женщины туго облепили, насквозь мокрые, перетянутое по поясу широким ремнем и какими-то веревками обрывки ткани, а грудь перетягивало несколько замызганных тряпок. И все. Ни плаща ни рубахи. Точно, как людоеды-дикари, что в лесах да горах живут. Стыдоба. Золотых туфелек тоже не наблюдалось. Были сапоги-калиги. В таких солдаты ходят летом. Истоптанные и грязные. А еще рваные. Зато большие, высокие, коровьей кожи, такие только у пары мужиков в деревне есть, да у дядьки Денуца. А что правый обтрепался совсем, почти потерял подошву и был подвязан такого же цвета куском ткани, что и грудь, так это мелочи. Немного с иглой и дратвой посидеть, а потом воском швы промазать — загляденье, а не сапоги будут. Такие за пол серебряной деньги продать можно. Или даже за три четверти…