— Получилось. — Повторил, чувствуя как его рот растягивается в невольной улыбке, никак не могущий оторвать завороженного взгляда от бесстыдно голого, плоского будто стиральная доска, вздувшегося буграми мышц, торса незнакомки, Полбашки. Ну да, некрасивая божья дочка то оказалась. С лица конечно приятная, но здоровенная, как бык трехлетка. Тяжелая, да жесткая какая-то вся. Из великанов-людоедов северных горных, как пить дать. И чем ее кормить? Зато крепкая словно холмовой вьюн. Сразу видно — войка. Воительница, то есть, что если он правильно старые сказы помнит, ворота в миры богов охраняет. Настоящая войка. Точно-точно. Дорди, правда немного смущало то обстоятельство, что у вышедшей к нему женщины не было ни щита, ни меча ни копья ни даже коня с крыльями, что, как сказывали, у каждой божьей войки должны быть. Только вона, большая дубина в руке зажата, но все сомнения растворялись в потоках восторга. Получилось. Все-таки получилось. Не обманул старик. Значит, по нраву деревянному богу его жертва пришлась. Значит… Полбашки аж зажмурился от нахлынувших на него перспектив. Неужели он скоро действительно станет на пуховой перине спать?
— Э-э-э… — Окинув оценивающим взглядом так и сидящего на земле с открытым ртом Дорди, женщина повернулась к древесному идолу и склонив голову на бок поджала губы. — Ты все неправильно делаешь. Это же Берух — шутник. Губы кровью смажь, давай быстрей, пока он не обиделся. А то семь зим неудачи будет.
Голос у божьей дочки был удивительно звонкий. Приятный, глубокий. Такими голосом говорила певунья, что в их деревню с цирком бродячим пару лет назад заходила. Пела она так, что аж сердце замирало, а на глазах слезы наворачивались. И не у него одного, даже дядька Денуц плакал. И смеялся. И танцевали все тогда до упаду почти. Он тогда той певунье цветов луговых нарвал и подарил. А она не как девки деревенские-злые, она добрая была, не прогнала, не обзывалась, улыбнулась ему по голове погладила и сказала что он хороший мальчик. И обняла его крепко, так что аж ему тепло и щекотно в низу живота стало. А потом пивом его угостила. Настоящим пивом. И все смеялись, когда он тоже пел и танцевал и в ладоши хлопали. Сердце Дорди затрепетало с новой силой.
«Войка. Точно войка. Моя войка.»
Подросток чуть не подпрыгнул от радости. Ну все теперь-то он точно…
— Ты чего, глухой что ли? — Слегка повысила голос великанша.
— А? Громко шмыгнув носом пастух, ошарашено глянул на хмурящуюся божью дочку и подавив желание прикрыть наготу поспешно провел окровавленной ладонью по губам. — Так?
Женщина моргнула.
— Да не себе, дурак. — Расхохоталась она и в несколько широких шагов сократив расстояние между собой и подростком, быстро макнув руку в продолжающую стекать из ран на шее овцы кровь, подошла к дубу и принялась размазывать ее по краю ощерившемуся деревянными зубами дупла. — Вот так надо. А руны охранные у тебя где?
— К-какие руны? Заикаясь протянул никак не могущий оторвать взгляда от мускулистой талии и того что ниже — обтянутого мокрой тканью, Полбашки. Взгляд подростка скользил то выше то ниже, на мгновение сосредотачивался на манящих выпуклостях но вновь и вновь возвращался к тонкому, еле заметному шраму на животе женщины.
— Понятно… Тяжело вздохнула незнакомка и вновь повернувшись к Дорди присела перед ним на корточки. — Не шевелись. Вновь макнув пальцы в кровь, великанша подалась к опешившему от неожиданности подростку и принялась быстро выводить на его груди и лице непонятные, напоминающие чем-то раздавленных пауков знаки. — Вот так лучше. И вот это еще. Кивнула она с довольным видом и снова покосилась на ухмыляющегося чура[1]. Дурак ты конечно, что у духа лесного просить решил. Особенно у Беруха. Надо у Создателя надо просить. И у Великой матери. Они милостивые боги. Добрые. А йотуны, они… разные бывают, может дать, а может и оставшееся забрать, так что с рунами всяко надежней. — Чего просил-то, здоровья что-ли? В очередной раз окинув подростка беззастенчивым, оценивающим взглядом громадная женщина хмыкнула и перевела взгляд на овцу. — И где жрец? Или ты один?.. Осекшись на середине слова великанша медленно опустила взгляд и с недоумением уставилась на тискающую ей грудь ладонь пастуха.
— А я это… Я… тебя… Просил. — Не переставая удивляться собственной смелости произнес глупо ухмыляющийся Дорди. Слова лились из его горла будто сами собой. Это казалось невозможным но рот подростка растянулся еще шире.