— Ты моя жена теперь будешь. Мы это… Сейчас значит, домой ко мне пойдем… Там и поженихаемся сразу… Ну чтоб как положено было… Чтоб кровать и печка горячая. Только пирога праздничного у меня нет, но это ничего. И тюфяк тоже с соломой старой… А потом ты Рюге Рыжего побьешь. Только, это, не до смерти а чтоб… Хочу, чтоб он мне пятки целовал и прощения при всех просил, за то, что вчера в навоз свинячий лицом ткнул, значит. И Малиха тоже побьешь — за то что он сладким пряником не поделился. А потом к вдовице Кирихе пойдем. Те ее тоже побьешь. За то что она… Ну, неважно. Я мужчина, мне женщин бить нельзя, а вот ты можешь… А потом к дядьке Денуцу пойдем, деньгу у него забрать… Всю деньгу… У него, говорят целый сундук монетами набитый есть… и Ханни заберем… Ты не бойся, Ханни мне так… Она конечно красивей тебя, она вообще на селе первая красавица считается, потому как Кирихе старая уже, но ты теперь моя жена, а я вежество знаю… Мне ее жалко просто, да и по хозяйству вторая баба всегда сгодится. А еще…
Развить мысль подросток не успел. В грудь будто лягнула лошадь, небо и земля кувыркнулись, поменялись местами, в голую спину больно впились сухая трава и мелкие камешки, затылок обожгло болью. Дорди открыл было рот, чтобы вскрикнуть, но испачканная подсыхающей овечьей кровью ладонь, шагнувшей вслед за ним великанши молнией метнувшись вперед сомкнулась на его шее тисками и потянула его верх. Дышать сразу стало нечем. Почувствовав как ноги отрываются от земли пастух забился, и попытался разомкнуть стискивающие его горло пальцы, но с тем же успехом можно было пытаться голыми руками гнуть закаленные стальные гвозди. Извернувшись Дорди лягнул громадину в живот но великанша даже не покачнулась.
— Ах ты паскудник жаборотый, прошипела она, и тряхнула, Дорди словно нашкодившего кутенка. — Ты чего лапаешься?! Руки лишние? Хочешь чтобы оборвала? Или тебе жить надоело?! Брызги слюны из перекошенного от гнева лица женщины щедро оросили лицо подростка. Чувствуя, как у него начинает темнеть в глазах, Полбашки бросив бесполезные попытки разорвать хватку незнакомки в отчаянии вцепился ей ногтями в крепкое бугрящееся железными мышцами запястье.
— Бх-х-х… — Прохрипел он, и извернувшись снова лягнул женщину в бедро. — Пх-б-х-а…
— Чего? — Брови похоже не обратившей никакого внимания на его попытку освободится божьей дочки сошлись к переносице. Стремительно выдавливающая из подростка воздух и жизнь рука чуть ослабила хватку.
— Ты ч-ще-его дереш-шься… Ес-сли не х-х-оче-щь чтоб Хан-ни с нами… и пф… и н-хе н-хадо… — С трудом выдавил из себя вцепившийся в руку женщины Полбашки и засучив ногами снова попытался вырваться из захвата. — Тхо-лл-ко с тоб-ф-ф-ой бу-ф-фу шх-хе-ни-х-х-а-ть-фя.
— Чего!? — В ледяно-голубых, словно окна пробитые в сердце зимней стужи глазах великанши мелькнуло недоумение. — Ты чего болтаешь, убогий? Пальцы женщины еще немного расслабились и Дорди наконец получил возможность вдохнуть полной грудью.
— Я з… — к-ха… — наю. Две бабы в доме к беде. Мне еще тятенька говорил… Просто я… Кха… — Вновь сделав натужный вдох, пастух совершил не увенчавшуюся впрочем успехом попытку использовать руку великанши как опору и немного подтянуться вверх. — Подумал, что раз ты божья дочка, то чего тебе с хозяйством-то возиться… А Ханни девка справная, и к хозяйству привычная, коров доить, кур кормить, ты не думай… Я только тебя любить буду.
— Божья дочка? — На лице северянки отразилось недоумение.
— Ну… К-ха… Ты же… Только сейчас начинающий понимать что, что-то пошло совсем не так Полбашки недовольно насупился. — Ну… Это ведь я тебя у Старого бога на овцу выменял… Так?.. Так… Значит ты, мне жена теперь. Я тебя любить буду… Честно-честно. А что ты некрасивая… так это ничего. Я все равно тебя буду любить. И колотить буду только за дело…
— Колотить? — Пальцы северянки снова сжались. Недовольно прикусив губу, гигантская женщина отвернулась от сучащего босыми ногами в паре дюймов над землей в попытке нащупать надежную точку опоры пастуха и покосившись на тушу мертвой Мохнушки перевела взгляд на дерево. Губы незнакомки начали медленно растягиваться в стороны. — Ха… Ха-ха-ха-ха! Залилась она неожиданно чистым звонким смехом и затрясла головой. — Ну и глупый же ты, жаборотый… Валкирию[2] за овцу… Да еще у йотуна. Ха-ха-ха-ха… Уморил… — Ха-ха-ха… Ты, что серьезно, принял меня за деву битвы?.. — Небрежно бросив подростка на землю отсмеявшаяся, наконец великанша, принялась вытирать выступившие на глазах слезы. — Ладно… Считай, что я тебя прощаю… Но если еще раз хоть пальцем ко мне притронешься — пожалеешь.