— Понятно… — В очередной раз качнувшись с носка на пятку толстяк, упер руки в бока и громко шмыгнул распухшим носом. — Стефан. А ты ведь даже мерку с барончика не снял…
— Гы. — Издав похожий на бычий кашель звук, здоровяк поплотнее прикрыл дверцу печи. — Хватит меня умасливать, Денуц. Говори толком, чего задумал.
— Что-что… Да как с тем торгашом, что прошлой весной к нам приперся. Буркнул глядя себе под ноги жирдяй. Дорди мне уже все донес. Они сегодня к вдовице Кирихе перебираются. Там их и поприветствую. Всех. Ты прав, давно с Майей кончать надо. Она нам давно как шило в штанах. Колдунья трахнутая. Это ведь она как пить дать весточку о том, что поп пропал пустила. Некому больше. Ее и ловчих в расход. А попа живым взять и к тебе в кузню. Пару дней твоими отварчиками попоить, как шелковый станет. Пусть письма своей братии, что все нормально рисует. Колыхнув брюхом Денуц остро глянул на озадаченно чешущего щеку кузнеца. Ну, так что думаешь? Не зря сейчас руки трудишь?
Пожевав губами кузнец принялся внимательно изучать развешенные на стене инструменты.
— Хм… — Прогудел он наконец растягивая слова. — Рискованно. Но может ведь и сработать. Приехали, с наемниками помогли. Потом взялись чудище ловить, да вот беда это чудовище их само поймало… Если бы не отец святой, что чудовище низверг да всех спас, неизвестно чем бы все и кончилось… Профосы конечно пришлют кого-нибудь. Обязательно пришлют. Но вряд ли кодла большая будет, так что глаза отвести можно будет. Да… здоровяк расплылся в широкой улыбке. Может и сработать. Возьмем за запасной план. Только не сегодня вечером, а завтра. Мало ли что за день случится может. А сегодня вечером я все же попытаюсь с ними поговорить. И это. Людей с улиц убери. Скажи пусть после темноты из дома не суются.
В глубине горна что-то треснуло, ухнуло, на стенах кузницы заплясали красные всполохи.
— Они и так не суются. — Громко сглотнул слюну побелевший как мел староста и тряхнув головой непонимающе уставился на кузнеца. — Слушай, а чего я пришел-то? Я вот чего думаю, близнецы-то Реймер все, померли, может давай баб реймеровских пиктам отдадим? Пикты за каждую бабу золотом платят. А батраков в чашу. Ее ведь долить давно пора наверное.
— А говорил свои, насмешливо хмыкнул громила.
— Я? — Непонимающе моргнув староста, потеребил жировые складки под подбородком и принялся с озадаченным видом обгрызать ноготь. — Ну может и говорил, но когда это было-то…
— Сам решай. — Безразлично пожал плечами кузнец.
— Значит договорились? — Прищурился староста и кивнул своим мыслям повернулся к выходу. — Ты это… Не перенапрягись, Стефан. А то заболеешь, а они следующую партию уже к полнолунию ждут.
Казалось полностью ушедший в работу кузнец не ответил. Скрежетнула заслонка, звякнули клещи и кузницу снова наполнил оглушительный звон металла. Движения гиганта, казались неуклюжими, неловкими, скованными, но молот ложился ровно туда куда нужно и тогда когда нужно. Во все стороны летели искры и куски шлака, принявшая свои окончательные формы, круглое как полумесяц лезвие огромного топора освещало лицо мастера зловещими отсветами. На лице кузнеца проступили капельки пота, на широких скулах играли крупные желваки. Повязка на голове начала пропитываться кровью, но великан, казалось этого даже не замечал.
— Тоже завтра — Буркнул он наконец. — Надо подумать как их по тихому взять.
— Хорошо. — Губы толстяка растянулись в широкой ухмылке. — Хорошо, что ты меня понял Стефан. А то я уже подумал, что ты размяк.
Дождавшись пока ксендз и здоровенная северянка покинут двор, Бердан рассеянно оглядел разлетевшиеся по двору поленья и широко улыбнувшись зашагал к сараю.
Внутри царил полумрак. И тишина. Улыбка мужчины стала шире. Ему нравилась тишина. Всегда нравилась. Хорошо. И мысли лишние в голову не лезут. Да, не лезут. Не вспоминается, что с ним отчим ночью после смерти матушки делал. Пока он не сбежал. Не вспоминается, как он по городу мыкался, голодал да воровал, пока его один благородный господин не подобрал и в дом к себе не привел. Не вспоминается, как этот господин велел потом его вечером к себе в опочивальню привести. Совсем в тишине не помнится, ни жадных рук, что его к кровати прижимали, ни как болело все. И как в возраст войдя, он снова на улице оказался, потому, как слишком для господина стал взрослым. Не помнилось ни долгих скитаний по городу, ни палок стражников, ни ночевок в канавах. Не помнилось, как он за Вал ушел и батраком в деревню нанялся. Сначала к одному хозяину, потом к другому, потом к третьему. И женушек их не помнилось. В тишине было почти как в церкви. Разве что ладаном не пахло, но это ведь мелочи. Да. В тишине было хорошо. Полной грудью вдохнув смесь запахов пропитанного скудным северным солнцем сена, развешанных по балкам полезных трав и цветов, расколотого дерева и смолы, Кобылка раскинув руки принялся медленно кружится посреди засыпанного сухими стеблями пятачка. Ему было хорошо.