Зубы подростка снова невольно лязгнули. Мысли разбежались словно напуганные тараканы с обеденного стола. Перед глазами замелькали красно-бурые точки.
«Оно меня не видело. Не видело. Не видело. Не видело».
Болезненно сглотнув заполнившую рот слюну Полбашки с трудом подавив желание шмыгнуть носом, с ужасом уставился в сторону чердачного окна. Он что-то слышал. Точно слышал. Какой-то скрип. А если это оно поднимается по лестнице? Что если оно его все-таки выследило? На грудь и подбородок потекла сочащаяся из носа слизь, но пастушок не обратил на это никакого внимания. Чудовище. В селе ходило чудовище. Он видел его собственными глазами. Видел, как оно расправилось с Ханни. Деда Рожелиуса оно тоже скорее всего съело. А потом его одежу нацепило. Как волк говорящий в старой сказке. Зачем? А кто же чудище поймет? Да и не важно это. Разум пастушка с натужным скрипом переваривал одну мысль. Если он успел разглядеть чудище, успело ли оно разглядеть его?
«Оно меня не видело. Не видело. Не видело. Не видело».
Звук повторился и Дорди задохнувшись от страха зажал себе рот.
«Не видело. Не видело. Не видело».
Фраза билась в черепе словно пойманная в силок птица. Почти потерявший голову от страха подросток сжался в комок и закрыл глаза.
«Ты дурак, Дорди. Дурак и всегда им был. Поэтому к тебе и относятся как к дураку. Ни больше ни меньше. Пасти овец за четыре гроша в сезон, когда в других деревнях пастухи за подобную работу получают две серебряные монеты. Гнуть спину за корку хлеба и миску объедков. В зной в дождь и в стужу. Терпеть их насмешки. Ты знаешь только как подчиняться, продолжаешь безропотно пасти овец в одиночку, даже не думая о том чего достоин на самом деле. Всю жизнь. Всю свою жизнь, ты только принимал затрещины и зуботычины. Никогда не требовал своего. Не спрашивал и не слушал. Позволял обращаться с тобой как со скотиной. Ха. Слабый, никчемный, глупый, бесполезный. Неужели ты решил, что я тебе отвечу? Ты ведь даже имени моего не знаешь. Но почему-то уверил себя, что все будет как в глупой, рассказанной тебе старым прохиндеем сказке. Одна жертва и любое твое желание исполнится? А ты не подумал, что мне просто не нужны подобные сделки? Или ты надеялся, что мне, покинутому, забытому, преданному собственным народом, достаточно будет несколько капель крови одной единственной облезлой и тощей овцы? Ну что, Дорди сын Фаранма по прозвищу Полбашки? Сам ведь знаешь чьей крови я хочу. По настоящему хочу. Уж точно не овечьей. Так и будешь сидеть, скулить о своей никчемной жизни, ссаться от страха в своей воняющей нечистотами норе, или все таки докажешь мне, что стоишь чуть больше коровьей лепешки? Давай, еще есть шанс. Думай, думай, думай. Давай, давай, давай. Ты ведь можешь. Вон, Ната третьего месяца как шестого родила. В дом пробраться как делать нечего. Муж ее небось уже с утра пьяный спит, а сама она наверняка курей кормит. Младенца в охапку и бегом в лес. Это жертва меня разбудит. Да разбудит. Вернет мне силы… И тогда… Тогда тебе ни люди чудища не страшны будут. Давай, давай, давай. Склонись передо мной, дай мне крови, стань моим жрецом. Моим голосом. Моей рукой. Во имя мое, неси мое слово, мою волю, мою силу, и я дам тебе все что ты захочешь. И даже больше».
Судорожно выдохнув выпучивший от смеси восторга и страха глаза подросток принялся заполошно оглядываться по сторонам. Прозвучавший в голове низкий, наполненный какой-то нечеловеческой силой, голос был настолько реальным, что Дорди на мгновение показалось, будто его обладатель стоит у него за спиной. Но на чердаке никого не было. Все та же сырость, грязь, паутина и сыплющийся за шиворот соломенный сор. И никого. Но ведь он точно что-то слышал. Стараясь двигаться как можно тише пастушок перевернулся на четвереньки и медленно пополз к окну. Голос прав. Хватит. Он слишком долго терпел. Слишком долго. К чему мучить себя сомнениями и страхами? Надо просто решиться. Просто решиться действовать. А сначала выглянуть и посмотреть. Просто выглянуть и посмотреть. Медленно. Аккуратно. Тихо. И если страшное чудище за ним не идет… Что же. Он сделает то чего хочет бог. Его бог. Да-да. Только его бог. Сильный бог, могучий бог, добрый бог. И тогда никто, никто, никто, больше не сможет его обидеть. В подвинувшуюся на четверть шага ладонь впилось что то острое и мальчишка чуть не вскрикнул от неожиданности.