– А что, если… – У меня сразу же возникло множество вопросов.
– Нет, рядового мыслящего бойца больше из них сделать не получится. Ни одному еще не удавалось проявить свободу воли и вырваться. Я точно таких не встречала. Насколько мне известно, они весьма полезны при прохождении нашими группами потенциально опасных маршрутов.
– Биодетектор? – уточнила я.
– Ага, вроде того, – кивнула Вита. – И пусть тебя не смущает их способность что-то болтать – это уже не люди. Их еретическую порочную природу выжигают изнутри. К сожалению, она частенько сплетается с образом хомо сапиенса, отчего приходится идти на жертвы. Я вижу, о чем ты хочешь спросить. Нет, с тобой не делали то же самое, как и с любым из адептов. Мы все сохраняем способность понимать, чувствовать, размышлять. Обелиску не нужна армия тупых болванчиков, способных лишь на самые примитивные задачи. Послушание не состоит в бессознательном исполнении приказов. Зона создала Обелиск, чтобы говорить с нами. Как же мы поймем Ее, не обладая умением осознавать и внимать Ее голосу? Без души и разума возможно творить лишь разрушение, но никак не созидать. Мы же рождены хранить и помогать появиться чему-то новому. Для этого мы живем, и в этом суть служения.
– Занятно… – протянула я, наблюдая за удаляющимися существами, чей разум теперь блуждал в ожидании истинного пути. – Тогда почему мы ждем?
– Если сейчас их потревожить, может взыграть их неверная суть. Говорят, они становятся особенно агрессивными перед Всплесками, но и до этого, если что-то напомнит им об их природе, – проблем не оберешься. Хотя одно подразделение научилось сосуществовать с ними. Мне довелось как-то бывать на их стоянке. Странное чувство… Вроде и тянешься к стволу, а вроде угрозы как бы и нет. Стои́т себе чудо это, бормочет какую-то чушь и не отсвечивает. Получается весьма надежная охрана от неверных с сознанием. Уж не знаю, что там в голове у ретранслированных, но реагируют они на любое нездоровое движение, еще даже не заметив его. Наверно, у них хороший слух.
– Или нюх, – предположила я, пожав плечами.
– Без понятия. – Вита бросила взгляд на экран. – Чисто, можем идти. Наших новых друзей перехватят у охладителя. Подозреваю, что их несет именно туда. Выше нос, скоро настанет и твое время учить молодняк премудростям.
И мой волнующий час настал. Стоял непривычно солнечный день в мире вечной осени. Наблюдая из застекленного воздушного коридора за братьями, только что вернувшимися из удачного рейда, я не заметила, как рядом со мной появился Гаал, а с ним два собрата в тяжелой глухой броне, усиленной сервоприводами. По нашивкам и особым обозначениям на наплечниках нетрудно было догадаться, что это личная охрана самого Настоятеля. Впрочем, по территории Станции он всегда перемещался в одиночестве, лишь иногда сопровождаемый парочкой служителей в белых защитных комбинезонах. Вне безопасной территории его наверняка сопровождали эти бравые ребята, отвечающие своими жизнями за жизнь первого после Обелиска.
Гаал сообщил, что решением Настоятеля было определено, что я наконец готова к обряду имянаречения и полноценному вступлению в орден. Невероятное счастье завладело душой в эту минуту. Все тренировки с Айзеком, еще несколько «проверок» от Виты, в которых ей вновь удавалось напугать и обвести вокруг пальца подругу, потерявшую память, – все было не зря. Меня признали достойной прикоснуться к милости Его и несению службы во благо Его.
Я ощутила разочарование, когда оказалась не в величественном зале, подсвеченном лазурью Обелиска, куда допускали неофитов лишь на вечернюю молитву, а в заурядном, сером и, можно даже сказать, унылом помещении, однако все же вызвавшем странный трепет.
Посреди огромного зала, освещенного лишь запыленными зеленоватыми лампами, располагался стол, похожий на операционный, и огромная конструкция неизвестного устройства, нависавшего над ним.
Душу сковало подлой суеверной тревогой, старательно гонимой прочь силой молитвы, которую я вспомнила, едва переступив порог. Нет, успокаивала я себя, здесь не произойдет ничего такого, что может причинить мне вред. В конце концов, Вита, Гаал… да тот же Айзек проходили через это. И никто из них не рассказывал об этом дне, как о чем-то ужасном. Напротив – все мои братья и немногочисленные сестры вспоминали об обряде как о самом лучшем в жизни моменте. Но сейчас мне казалось, что уж слишком жуткая здесь царила обстановка.