Гаал приказал мне лечь на стол и закрепил мои запястья ремнями. Тело покрылось «гусиной кожей» то ли от страха, то ли от прикосновения к вискам, лбу и затылку ледяных скользких металлических пластин электродов. Я вздрогнула, едва почувствовала скользнувшую за шиворот каплю воды.
– Спокойно, сестра… Ты ничего не почувствуешь. Физически…
– Это как? – с дрожью в голосе спросила я.
– Буквально, – успокаивающе ответил брат. – Никто не причинит тебе страданий или еще какого вреда. Кроме… тебя самой. Придется столкнуться с тем, что таится в глубине твоего разума и дремлет, искушая, склоняя к неправедному пути. Иногда это крайне болезненно и может помешать довести обряд до конца. Доверяй нам, себе, Обелиску, и ты обретешь благословение. Начни чтение литании во имя Его, во имя истинной веры. Ты не одна, орден поможет тебе совладать со всеми испытаниями. Приведи свое тело и дух к спокойствию и позволь разуму открыться.
Я не успела дойти и до третьей строфы, восхваляющей силу и мудрость, коей наделяет нас Зона через свет Его, как в зал вошел Настоятель. Кратко поприветствовав присутствующих братьев, он начал с чтения молитвы, которую мне еще не доводилось слышать. Язык ее также был почти не знаком. Казалось, когда-то давно я слышала некоторые из слов, но перевод их совершенно забылся.
Тихий убаюкивающий голос обволакивал, окутывал теплой спокойной аурой, погружал в сон, обрывки которого уже туманили разум. Страхи и сомнения разбивались об отрывистые твердые слова речи, подхваченной присутствовавшими.
– Да будет так! – закончил Настоятель и активировал устройство.
Гаал не соврал – несущиеся вихрем воспоминания и обрывки настоящего переплелись в бурный поток, как будто бы я смотрела один очень длинный фильм на сверхбыстрой перемотке.
Во всех этих картинах были неверные – те, кто отринул силу и власть Обелиска и погряз во грехе. Они окружали меня всю мою жизнь, пытались сломить и утянуть за собой. Я видела их совсем близко, будучи в разных обличьях.
Вот я вижу обрывок памяти маленькой перепуганной девочки, наблюдающей из-за прутиков старой деревянной кроватки за ссорой между мужчиной и женщиной. Мужчина пьян и агрессивен, а его спутница подавлена и растеряна, она пытается закрыть собой ребенка от гневных нападок отца. Вяло колышется на сквозняке обрывок обоев, отклеившихся от влажности, вздымается под тяжелыми ударами по столешнице пыль с потемневшей кружевной салфетки. Чувствуется запах терпкой лекарственной горечи. Очертания мира мутнеют, но не теряют насыщенности цветов.
Сквозь буйство красок пробивается новый сюжет: толпа детей в одинаковой одежде пинает фиолетовый портфель по коридору. Кто бы ни пытался уравнять формой этих малолетних дьяволят, они все равно разные. Схожи лишь в одном: в том, с каким наслаждением они упиваются насилием. И самое страшное, что я – одна из них. Не видно несчастной жертвы, кому принадлежит изгвазданный в пыли и следах от ботинок ранец, но меня одновременно и забавляет эта игра, и вызывает отвращение потакание низменным средневековым инстинктам, жаждущим зрелищ и страданий слабых. Впрочем, вряд ли здесь есть непричастные. Многие из них еще даже не сформировались телесно, но уже давно открыли в себе животное начало, алчущее крови.
Дети вырастают, игры становятся взрослыми. Я чувствую себя в шумной гуляющей толпе юнцов, получивших долгожданную свободу и теперь наслаждающихся всеми прелестями взрослой жизни. Самоуверенный рыжеволосый незнакомец уводит меня за собой в спальню, будто сам дьявол в людском обличии явился испытать меня. Я слаба, я поддалась его искушению, и теперь ничто не поможет отмыться от греха.
Наваждение исчезает и заменяется другим: я в теле молодой женщины в дурацком неудобном наряде, в кабинете с такими же напыщенными гордецами, соревнующимися друг с другом статусами и кошельком. Каждый из них – невероятный глупец, пытающийся казаться знатоком всей жизни. Ярлыки, регалии и богатство есть мерила всех вещей для них. На самые высшие чувства они смотрят сквозь призму алчности. В этом мире у всего есть своя цена. Даже того, кому несколько часов назад клялись они в верности, теперь готовы продать за пригоршню монет.
Чувствуется привкус табака во рту. Противная горечь, оседающая на губах. Наверное, таково на вкус разочарование или чувство собственного грехопадения, которое безуспешно пытаешься заглушить всеми известными дурманами. Падение… да, наверное, так ощущается этот бесконечный путь в засасывающую пустоту, где нет надежды и веры в свет.