С каждым её шагом всё сильнее поднимается ветер. Едва нога касается бутона, кожу будто пронзают острые шипы. Алина кричит от боли, но не останавливается. Слышит свой собственный голос, эхом отдающийся в ушах. Гневный, прогоняющий. Ненавидящий. Чувствует движение за спиной, но не оборачивается. Скрипит зубами, рычит, роняет злые слёзы на Сашины щёки.
Не видя ничего и никого, кроме Воронцевича, Алина спотыкается и падает на спину, ломая стебли. Притянув Алекса к себе, устраивает его голову на коленях, поглаживает по щекам, смешивая кровь со своими слезами. Рана на плече застывает. Она видит, как сквозь пиджак проступают заледеневшие капельки.
— Нет… Саша, пожалуйста…
Прижимает к себе и старается согреть холодные руки. Но на его пальцах остаются лишь кровавые разводы, не забирая ни капли тепла.
— Зачем вы привели ко мне мертвеца?
Алина поднимает голову и видит перед собой ту, чьё место занимала во снах о далёком прошлом. Длинные распущенные волосы, тёмная серая накидка поверх длинного платья и зияющая дыра в том месте, где должно быть сердце. Анастасия Анатольевна. Веё злых глазах блёклое удивление.
— Он не может умереть, — бросает ей Прохорова. — Не может. Прошу, помогите ему!
— Этот мальчишка — ребёнок Петра и его последней жены. Не мой ребёнок. И я не стану ему помогать. К тому же, — она улыбается почти со злорадством, — он уже мертвец. Последние крупицы жизни покидают его.
Арина не может в это поверить. Не хочет. Не хочет думать, что взяла на себя ответственность и подвела его. Должна была спасти, но оказалось слишком поздно. Не успела.
Его окровавленная рука выпадает из ослабевших пальцев на ковёр из красных бутонов. Один из лепестков срывается и, кружась, опускается на ладонь, мгновенно сгорая.
— Александр?
Сознание Алины улетает ввысь вместе с порывом ветра и едва уловимым теплом кожи Алекса.
***
Закрыв глаза и отдавшись в объятья ледяного покоя, он думал, что уже больше никогда не очнётся. Что в следующий раз откроет глаза маленьким ребёнком где-нибудь в конце тридцатых годов. Что будет как обычно радоваться жизни до тех пор, пока не почувствует внутки плещущуюся лаву и не подавится внезапным осознанием того, что не мёрзнет зимой. Будет видеть во снах свои прошлые жизни, а в восемнадцать поймёт, что всё это — воспоминания. Опять неделю просидит в комнате, пытаясь смириться с происходящим и принять его. В очередной раз попробует узнать у отца, сколько бусин у него ещё осталось и можно ли не волноваться за то, что они с Вороном доживают свои последние годы. Когда ему снова исполнится тринадцать, в жизни появится новый Вивер, который будет следовать за ним всю оставшуюся жизнь. Может быть он опять встретится с Алиной и уже повзрослевшей к тому времени Василиной. Вновь заметит в ней отголоски лучшего прошлого и лучшей матери. Возможно, он как и сейчас будет смотреть на Алину как на Анастасию, заботиться так же, как мог бы заботиться о ней. Может быть встретит и Карину Баринову, только она для Саши будет уже слишком взрослой. А жаль. Он бы, пожалуй, кое-что исправил.
Раньше он никогда особо не держался за свою жизнь. А сейчас умирать совсем не хочется. Но у него нет выбора, сердце сжимается и леденеет. И Алекс всё отпускает.
— Александр, милый мой! — слышит он голос матери и думает, что вот такое с ним точно впервые.
Чувствует прикосновение влажных губ ко лбу и медленно открывает глаза. Над ним склоняется Прохорова, гладя по щеке, и плачет.
— А мне уж мать мерещиться начала, — беззлобно усмехается он. — Из-за цветов, наверное. Ну чего ты?
— Прости меня, мой мальчик, — вдруг произносит она, и Саша понимает, что что-то не так. Глаза, голос, обращение.
Алина касается пальцами его подбородка, но Алекс осторожно отстраняет ей руки и, сев, отодвигается. А в душе всё переворачивается, потому что за все годы существования всех Александров Воронцевичей лишь одна женщина так к нему обращалась.