Он стоял на задних конечностях, вытянутый, узкий, с непропорционально длинными верхними конечностями, свисавшими почти до уровня колен. Голова казалась маленькой для такого тела, вытянутой вперёд, как у птицы. Всего секунда или две, потом прожектор ушёл дальше, и фигура растворилась во тьме.
Я не закричал. Не позвал никого. Стоял и смотрел в иллюминатор, в темноту, где уже ничего не было видно, и чувствовал, как внутри меня что-то сдвигается, ломается и складывается заново, в другую конфигурацию. До этого мгновения, несмотря на следы, несмотря на тело Плетнёва, несмотря на запись и голос из темноты, часть моего рассудка цеплялась за объяснения. Медведь. Морж. Галлюцинация. Ошибка. Что-нибудь. Теперь я видел. И то, что я видел, не вписывалось ни в одну известную мне категорию.
Я не рассказал об этом на мостике. Не знаю почему. Может быть, потому что слова казались бессмысленными. Что я скажу? «Я видел чудовище»? Каждый на борту уже знал, что оно существует. Мои слова ничего бы не добавили и не изменили. Единственное, что имело значение, мы уходили. И мы ушли.
Гидроакустический сигнал пропал в семь тридцать утра. Пропал разом, без затухания, без постепенного удаления. Просто исчез, как выключенный радиоприёмник. Я слушал ещё четыре часа, до звона в ушах, до тупой боли в висках. Тишина. Только лёд трещит, стонет, скрежещет по корпусу. Оно отстало. Или прекратило преследование. Или решило, что довольно.
Двадцать третьего октября ледокол вышел на чистую воду в районе мыса Челюскин. Качка после многодневного стояния во льдах показалась чем-то невероятным. Судно переваливалось на мелкой зыби, и для многих это ощущение стало первым проблеском нормальности за четверо суток. Люди вышли на палубу и стояли, подставляя лица ветру, который здесь, на открытой воде, пах солью и водорослями, а не мертвенной стерильностью ледяной пустыни.
Тело Плетнёва осталось в рефрижераторной камере. Дёмин не вернулся. Сомов составил рапорт. Я не читал его, но знаю от Панкратова, что капитан изложил факты сухо и точно: время, место, обстоятельства обнаружения тела, описание следов, результаты поиска пропавшего. Без домыслов.
Копию записи я сохранил. Катушка до сих пор лежит у меня, в картонной коробке из-под катушечного магнитофона «Маяк-205», на верхней полке платяного шкафа в моей квартире. Тридцать с лишним лет она там лежит. Я иногда снимаю её, держу в руках, прокручиваю плёнку пальцами. Но не слушаю. Больше не слушаю.
В Диксоне, куда мы пришли двадцать пятого числа, на борт поднялась комиссия. Двое из Мурманского пароходства, один из прокуратуры, один из «конторы», как тогда называли КГБ. Комиссия работала трое суток. Опрашивали поодиночке, в каюте старпома. Мне задавали вопросы о звуке, о характере записи, о моих предположениях. Я отвечал то, что знал. Человек из «конторы», немолодой, с абсолютно невыразительным лицом, спросил, показывал ли я запись кому-либо, кроме капитана. Я ответил, что нет. Он кивнул и больше к этой теме не возвращался.
Официальное заключение, которое я узнал позже, гласило: матрос Плетнёв погиб в результате нападения белого медведя. Матрос Дёмин пропал без вести при тех же обстоятельствах. Экипажу рекомендовано усилить меры безопасности при стоянках во льдах.
Белый медведь. Трёхпалый. С когтями, царапающими корабельную сталь. Способный запрыгнуть на четырёхметровый фальшборт. Умеющий подражать человеческой речи.
Сомов прочитал заключение, сложил листок вчетверо и убрал в карман. Точно так же, как тот приказ про метеостанцию. Только на этот раз я заметил, как его челюсть сжалась, и мышцы скул обозначились под обветренной кожей.
***
Прошло с тех пор много лет. Сомов умер в девяносто первом, от сердца. Панкратов ушёл на берег в восемьдесят седьмом и преподавал в мореходке. Зубов, насколько мне известно, дожил до глубокой старости и умер в Мурманске. Ефремов работал докером в Архангельском порту. Волков эмигрировал в США в девяносто третьем. Боцман Ряхин пропал. Я потерял его след где-то в середине девяностых, когда всё рушилось и людей разбрасывало по стране, как щепки.
Мы никогда не говорили об этом друг с другом. Ни разу. Даже при случайных встречах, которые бывали изредка, тема не поднималась. Не по сговору, не по приказу. Просто каждый из нас пришёл к одному и тому же выводу, что рассказывать бессмысленно. Нам не поверят. А те, кто поверит, всё равно не смогут ничего сделать.
Единственный раз молчание нарушил Панкратов, лет через десять, при случайной встрече в Мурманске. Мы столкнулись в магазине, обменялись дежурными фразами, и уже на выходе он взял меня за локоть и спросил, негромко, почти не шевеля губами: