— Ты ту плёнку ещё хранишь?
— Храню.
— Не выбрасывай.
И ушёл. Не объяснил, зачем. Не спросил, слушаю ли я её. Просто «не выбрасывай». Как будто эта катушка с плёнкой осталась единственным доказательством того, что мы не сошли с ума.
Я так и не узнал, что это за существо. Никогда не встречал описания, которое совпало бы с тем, что мы видели и нашли. Трёхпалые следы, невероятная сила, способность передвигаться по льду, высокий силуэт на двух ногах, голос, имитирующий человеческую речь. Ни одна книга по зоологии, ни один справочник арктической фауны не содержит ничего подобного. Я проверял. Годами проверял. Перерыл всё, что доступно гражданскому человеку, включая отчёты полярных экспедиций, включая рассекреченные в девяностых дневники дрейфующих станций. Ничего.
Иногда, в те редкие ночи, когда сон не приходит и я лежу в темноте, глядя в потолок, мне является мысль, простая и леденящая: а что, если этому существу нет названия потому, что его никогда раньше не видели? Или потому, что те, кто видел, уже не могли ничего рассказать?
Тело Дёмина так и не нашли. Ни тогда, ни потом. Комиссия зафиксировала «пропал без вести». Два слова, за которыми стоит тёмная, бесконечная ледяная равнина, уходящая в ночь, и трёхпалые следы, исчезающие в позёмке, и голос, который пытается выговорить твоё имя чужой, нечеловеческой глоткой.
Я до сих пор прекрасно помню его лицо. Щуплый парень, мёрзлявый, с тонкими пальцами, которыми он обхватывал кружку с чаем, впитывая тепло. Двадцать три года. Из Вологды.
Иногда я думаю о нём и задаюсь вопросом, на который нет ответа: что он увидел в последний момент? Что за лицо, если это можно назвать лицом, склонилось над ним, когда когти вошли в его тело и потащили через фальшборт, вниз, на лёд, в темноту?
И ещё один вопрос, самый, пожалуй, мучительный: то существо приходило к нам или мы пришли к нему? Мы вторглись на его территорию, остановились на его льду, разожгли свои огни в его ночи. И оно пришло посмотреть. А потом забрало то, что посчитало своим.
А может, оно просто запоминало. Наши голоса, наши слова, наши имена. Складывало их куда-то в свою чуждую память, чтобы потом, когда следующий корабль остановится во льдах на восемьдесят шестой параллели, выйти из темноты и позвать. По имени. Чужим голосом, сквозь хрип и клёкот, неумело, но уже чуть лучше, чем в прошлый раз.
Лёд молчит. Он не выдаёт своих тайн. Я провёл в Арктике ещё три сезона после того рейса, но никогда больше не слышал тот звук на записях гидроакустики. И никогда больше не видел тёмного силуэта на ледяной кромке. Может быть, существо ушло. Может быть, оно до сих пор там, среди торосов и вечной тьмы полярной ночи, и ждёт, когда кто-нибудь снова остановится на ночлег в его владениях. И учится. Каждый раз чуть лучше. Каждый голос, который ему достаётся, ложится в коллекцию. Не знаю.