Восемнадцатого числа поисковая группа обнаружила станцию в трёх морских милях к северо-востоку. Вернее, то, что от неё осталось. Антенную мачту сломало торошением, блок аккумуляторов разбит, контейнер с электроникой вскрыт и залит водой. Восстановлению не подлежало. Ребята погрузили на нарту то, что могли демонтировать, и вернулись на борт.
Я в тот день работал с записями гидроакустических промеров, которые мы вели на переходе. Сидел в своей выгородке, в наушниках, прогоняя плёнку через самописец. И вот тогда я услышал нечто необычное.
На ленте, в записи, сделанной накануне, когда мы ещё шли через паковый лёд, среди привычного трескучего хора ледяных полей промелькнул звук, которого я раньше не встречал. Низкий, гулкий, с вибрирующей концовкой, как будто кто-то ударил по огромной бочке и позволил ей гудеть. Длился он секунды три-четыре. Я перемотал, прослушал снова. Потом ещё раз. Звук не походил ни на что из моего опыта. Не моржи, не киты, не подводное торошение. Я пометил время записи и продолжил работать, решив, что разберусь позже. Но позже не получилось. Потому что наступила ночь девятнадцатого октября.
Вечером восемнадцатого числа, после ужина в кают-компании, настроение на борту держалось ровное, рабочее. Повар Лёша Чернов, здоровенный детина из Мурманска, приготовил тушёную оленину, которую мы получили на Диксоне. Мясо сопровождалось макаронами по-флотски и компотом из сухофруктов, густым, с тёмным вишнёвым оттенком. Еда в Арктике значит много. Она якорь, за который человек держится, когда вокруг только лёд, темнота и ветер. Хорошая кормёжка на ледоколе ценилась не меньше, чем исправные машины.
За столом сидели вместе. Я, Панкратов, второй помощник Аркадий Ильич Зубов, пожилой мужик с сонным выражением лица, штурман Олег Ларин, молодой, первый сезон в Арктике, и двое матросов палубной команды, Сашка Дёмин и Коля Ефремов. Ефремова все звали Ефрейтором, он отслужил срочную в морской пехоте на Северном флоте и до сих пор двигался с характерной пружинистой повадкой человека, привыкшего к физическим нагрузкам. Дёмин, напротив, выглядел тщедушным и мёрзлявым, вечно кутался в свитер и пил чай стакан за стаканом.
Разговор зашёл о станции.
— Медведь там побывал, точно вам говорю, — сказал Ефремов, обхватив ладонями кружку с чаем. — Следы кругом. Он аккумуляторный отсек вскрыл, крышку отогнул, как банку консервную.
— Медведь электроникой не интересуется, — возразил Зубов, не открывая глаз.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, и со стороны казалось, что дремлет.
— Ему жрать надо. Он туда за тюленьим жиром полез, которым ребята стыки промазывали от влаги.
— А мачту кто сломал?
— Мачту торос сломал. Или ветер. Сам видел, какие там заструги. Ветрюга, наверное, узлов шестьдесят задувал.
— Всё равно жутковато, — негромко произнёс Ларин.
Штурман вертел в пальцах алюминиевую ложку, постукивая ею по краю тарелки.
— Стоит эта штука посреди льда, одна, антенна набок, контейнер нараспашку. Как будто бросили.
— Её и бросили, — сказал Панкратов. — Она автоматическая. Поставили и ушли. Нормальная практика.
Ларин пожал плечами и замолчал.
Я вспомнил про звук на плёнке и упомянул его вскользь, обращаясь скорее к Зубову, который плавал в Арктике больше десяти лет и слышал всякое.
— Низкий, говоришь? — переспросил Зубов, приоткрыв один глаз. — С вибрацией?
— Да. Секунды три-четыре. Потом тишина.
— Лёд стреляет. При резком охлаждении трещины дают звук, похожий на пушечный выстрел. Иногда с гулом.
— Я знаю, как стреляет лёд. Это другое.
Зубов открыл оба глаза и посмотрел на меня с ленивым любопытством.
— Ну, значит, какая-нибудь подлёдная история. Может, айсберг перевернулся где-то на глубине. Бывает, что кусок откалывается и уходит вниз, а потом всплывает. Грохот, как при взрыве.