На палубе отпечатков почти не сохранилось. Стальной настил, ветер, позёмка. Но в двух местах, где снег набился в углубления между рёбрами жёсткости, виднелись вмятины. Три пальца. Или три когтя. Широко расставленные, каждый длиной в ладонь взрослого мужчины. Глубокие, с чёткими краями. Ничего похожего на медвежью лапу с её пятью пальцами и округлой пяткой.
Боцман присел рядом с одним из отпечатков и долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом поднял голову и взглянул на Зубова.
— Аркадий Ильич, ты когда-нибудь такое видел?
Зубов стоял, засунув руки в карманы, и щурился от ветра. Его обычная сонливость испарилась начисто. Глаза смотрели жёстко, внимательно.
— Нет, — ответил он коротко.
— И я нет.
Мы прошли по следам к фальшборту. С наружной стороны, на обшивке корпуса, те же три борозды уходили вниз, к ледяной кромке. Я перегнулся через фальшборт и посмотрел. Ветер ударил в лицо, выжимая слёзы. Внизу лежал лёд, плотно прижатый к борту давлением поля. На поверхности льда, в нескольких метрах от корпуса, виднелись отпечатки. Те же трёхпалые, с когтями. Они уходили от ледокола в сторону торосов и терялись среди хаоса ледяных обломков.
— Дёмин, — негромко произнёс я.
Сомов, стоявший у двери надстройки и наблюдавший за нами, услышал.
— Я отправлю поисковую группу, — проговорил он.
— Он может быть жив, — кивнул Волков.
Доктор стоял чуть в стороне, подняв воротник куртки, и его бородка заиндевела от дыхания.
— Может, — согласился Сомов. — А может, и нет.
Он оказался прав. Но в тот момент его правота звучала жестоко. Где-то во льдах, в темноте, при минус двадцати семи, мог лежать Сашка Дёмин, молодой парень, который любил чай. Живой или мёртвый. И мы ничего не делали.
Впрочем, после того, что группа слышала ночью с палубы, после этого нечеловеческого «сааа-шааа» из темноты, все понимали: если Дёмин ещё жив, то его имя произносит уже не он сам.
***
Поисковая группа вышла в одиннадцать утра по корабельному, когда южный край неба чуть посветлел и торосы стали различимы без фонарей. Шестеро человек. Панкратов, боцман, Ефремов, двое мотористов и радист с портативной станцией. Все вооружены. На ледоколе хранились два карабина Мосина, положенные по штатному расписанию на случай встречи с медведем. Панкратов взял один, боцман другой. Остальные несли ломики и аварийные топоры.
Я остался на мостике. Сомов стоял рядом, у иллюминатора, и следил за группой в бинокль. Я смотрел на монитор кормовой камеры, хотя группа ушла с правого борта и быстро скрылась из поля зрения.
Ждать пришлось два часа. Связь по рации работала с перебоями, ветер забивал эфир треском и шумом. Но основное мы слышали.
Следы на льду вели от ледокола на северо-восток, в направлении гряды торосов, высившейся метрах в трёхстах. Трёхпалые отпечатки шли ровной цепочкой, с длинным шагом, значительно длиннее человеческого. Рядом с ними, местами поверх них, тянулся неровный след, как будто что-то волочили.
— Борозда в снегу, — передал Панкратов по рации. — Кровь. Немного, но есть.
Сомов поднёс рацию к губам.
— Продолжайте. Осторожно.
Следы привели к торосам. Там группа обнаружила обрывки одежды. Рукав ватной куртки, оторванный по шву. Шапку-ушанку, смятую и заскорузлую от замёрзшей влаги с клочьями слипшихся от крови волос. Один валенок.
Дёмина не нашли. За торосами следы выходили на ровное ледяное поле, присыпанное жёстким, зернистым снегом. Позёмка уже начала их заметать, и через несколько десятков метров отпечатки истончались, теряли чёткость. На расстоянии примерно четырёхсот метров от ледокола следы исчезли окончательно. Ветер и снег стёрли их, как ластиком.
Группа прошла ещё метров двести вперёд, в абсолютную темноту, в которую не доставал свет корабельных прожекторов. Панкратов потом рассказывал, что впереди лежала только чернота, плотная, непроницаемая, и фонари выхватывали из неё лишь куски плоского, бесконечного ледяного пространства, уходящего в никуда. Ни одного ориентира. Ни одного звука, кроме ветра.
Нет. Один звук всё же донёсся. Панкратов рассказал мне об этом позже, уже в Диксоне, выпив полстакана спирта и глядя мимо меня, в стену.