Я вернулся в свою выгородку и снова слушал запись. Тот звук. Низкий, гулкий, вибрирующий. Я прокрутил плёнку десяток раз, и с каждым прослушиванием мне всё больше казалось, что в этой вибрации угадывается структура. Не случайный природный шум. Что-то другое. Ритм? Нет, скорее модуляция. Звук начинался на одной частоте, плавно смещался вниз, а потом резко обрывался.
Я снял наушники и откинулся на спинку стула. Руки потели, несмотря на то что в выгородке было прохладно.
Мне пришла мысль, от которой стало нехорошо. Я вспомнил, как киты общаются на огромных расстояниях, передавая низкочастотные сигналы через толщу воды. Но мы находились в зоне сплошного ледяного покрова, в сотнях миль от открытого моря. Ни один кит сюда не добрался бы. И звук не приходил из-под воды. По характеру отражения, по фазовым характеристикам на ленте я мог с уверенностью сказать, что источник звука находился надо льдом. На поверхности. Что-то стояло на льду и издавало этот звук.
Я вспомнил хронологию. Запись сделана шестнадцатого октября, за трое суток до нападения. Мы находились тогда примерно в пятидесяти милях южнее нынешней позиции и шли на север, проламывая лёд. Существо, если оно издавало этот звук, могло двигаться параллельно нам. Или впереди. Или ждать.
А теперь оно заговорило. Пока ещё обрывками, неуклюже, коверкая звуки. Но оно училось. И учебным материалом ему служили голоса наших людей.
Я не стал рассказывать об этом никому, кроме Сомова. Пришёл к нему в каюту, принёс катушку с записью и портативный магнитофон. Сомов выслушал фрагмент дважды, не перебивая. Потом снял наушники и положил их на стол.
— И ты считаешь, что это связано?
— Не знаю. Но я не могу это игнорировать.
— Что это, по-твоему?
Я покачал головой.
— Ни один известный мне источник не даёт такого звука. Ни лёд, ни морские млекопитающие, ни техногенный шум. Я не знаю, что это.
Сомов помолчал. За иллюминатором его каюты выла метель. Стекло подёрнулось изморозью, и сквозь него виднелось только смутное свечение палубных прожекторов.
— Ребята на палубе слышали, как оно пыталось говорить, — произнёс Сомов.
Капитан не спрашивал, а констатировал. Он уже связал одно с другим.
— Да. Я думаю, звук на записи и голос из темноты принадлежат одному и тому же… источнику.
— Источнику, — повторил Сомов с горькой усмешкой. — Хорошее слово. Безопасное. Значит, оно шло за нами. Три дня. Может, больше.
— Может, больше.
— Сохрани запись, — попросил Сомов. — И никому пока не говори.
Я кивнул и ушёл.
Ночь с девятнадцатого на двадцатое октября я провёл без сна. Впрочем, не я один. Половина экипажа не спала. По коридорам ходили люди, негромко переговариваясь, курили в тамбурах, не выходя на палубу, пили чай в кают-компании. Атмосфера на борту изменилась. Ледокол, ещё вчера бывший привычным, надёжным рабочим пространством, теперь ощущался как крепость, осаждённая неведомым противником. Стальные переборки, которые раньше просто разделяли помещения, теперь казались стенами, за которыми прячешься.
Около трёх ночи по корабельному я вышел в коридор и наткнулся на Ефремова. Он стоял у иллюминатора, который выходил на правый борт, и смотрел наружу. Свет прожекторов падал на лёд и на ближние торосы. Ефремов не двигался, только дышал, и его дыхание тонким туманом оседало на стекле.
— Не спится? — спросил я.
Он не обернулся.
— Я думаю про Дёмина, — ответил он негромко. — Сашка на морозе и пяти минут не выдерживал, всё время чай таскал, руки грел.
Он не договорил. Да и не нужно.
Я встал рядом, и мы оба смотрели в иллюминатор. Лёд лежал ровным полем, изломанным торосами, синевато-белый в электрическом свете. Позёмка струилась по поверхности, как дым. Красиво, если не знать, что в этой красоте может прятаться нечто, перед чем бессильны карабины, топоры и стальные борта ледокола.
— Оно не похоже ни на что, — чуть качнул головой Ефремов. — Я служил на Новой Земле. Медведей видел близко, в трёх метрах. Это не медведь. Медведь, он понятный. Жрать хочет, ты для него еда, всё логично. А это… Оно голос подделывает. Зачем? Зачем ему наш голос?
Я не знал ответа. Не знаю до сих пор. Может быть, оно приманивало. Может быть, пробовало понять. А может быть, для него это развлечение, и то, что мы принимали за попытку коммуникации, на самом деле не значило ничего, как ничего не значит кошачья игра с пойманной мышью.