Мы стояли у иллюминатора, и тут Ефремов вдруг напрягся. Его ладонь легла на стекло, пальцы растопырились.
— Видишь? — прошептал он.
Я вгляделся. На самой границе освещённого пространства, у подножия высокого тороса, что-то шевельнулось. Тень. Или не тень. Что-то тёмное, длинное, прижатое к ледяной поверхности, как ящерица, распластавшаяся на камне. Оно двигалось, медленно, текуче, огибая основание тороса, и я не мог различить, где голова, где конечности, где хвост, если хвост имелся. Силуэт казался неправильным, лишённым привычных пропорций, слишком длинным для своей ширины, с изломами в неожиданных местах. Секунду спустя оно перетекло за торос и исчезло.
Ефремов медленно отнял руку от стекла. Там остался мокрый отпечаток его ладони.
— Ты видел? — спросил он.
— Видел.
Мы молчали. Потом Ефремов сказал, и в голосе его впервые прозвучало нечто, чему я не знал названия, нечто простое, за пределами слов:
— Оно нас изучает.
Я сидел в кают-компании с Зубовым и Волковым. Зубов пил коньяк из плоской фляжки, которую хранил в нарушение сухого закона, и не скрывал этого. Волков грел руки о кружку.
— Аркадий Ильич, — начал я, — вы десять лет ходите по этому маршруту. Вы когда-нибудь слышали о чём-нибудь подобном?
Тот сделал глоток и прикрыл глаза.
— Слышал, — ответил он неожиданно. — Не о таком конкретно, конечно. Но полярники народ суеверный. На дрейфующих станциях рассказывали всякое. Про следы, которые появляются вокруг лагеря и ниоткуда не ведут, а уходят в никуда. Про собак, которые воют ночами и жмутся к палаткам, хотя раньше спали на улице спокойно. Про звуки.
— Какие звуки?
— Разные. Один мужик с «СП-22» рассказывал, что ночью слышал что-то вроде стука, как будто кто-то бьёт по льду снизу. Ритмично. Долго. Несколько часов. Они утром вышли, посмотрели, лёд чистый, никаких трещин. А другой, с «СП-19», говорил, что видел на горизонте тёмную фигуру. Высокую. Стояла на льду и не двигалась. Они взяли бинокль, пошли туда, три километра по ровному полю, а там следы, не человека и не животного.
— Но голоса? Чтобы оно говорило?
Зубов открыл глаза и посмотрел на меня. Фляжка замерла у его губ.
— Один раз. Только один. Припоминаю. Лет пять назад, на Земле Франца-Иосифа, зимовщик с метеостанции на острове Хейса рассказывал, что ночью к их домику подходил «кто-то» и скрёбся в дверь. Они крикнули: «Кто там?» И снаружи ответили. Тем же голосом. «Кто там?» Слово в слово. Только с задержкой, как эхо. И с какой-то неправильной интонацией, будто записали и проиграли в обратную сторону.
— Что они сделали?
— Не открыли. Утром вышли. Следов не нашли, только царапины на двери. Глубокие, в три полосы.
Три полосы.
Мы с Волковым переглянулись.
— Он не врал, — сказал Зубов, опередив мой вопрос. — Он вообще шутить не умел. Занудный мужик, метеоролог до мозга костей, каждый день в одно и то же время на площадку, термометры протереть, осадкомер проверить. Не из тех, кто байки травит.
Волков поставил кружку и заговорил тихо:
— Раны на теле Плетнёва не оставляют места для версии о человеке или известном животном. Я думал об этом весь день. Сила удара, нанёсшего повреждения грудной клетке, чудовищна. Я не преувеличиваю. Рёбра не просто сломаны, они вывернуты, хрящевые соединения разорваны. Представьте, что кто-то запустил пальцы в грудную клетку и раздвинул её, как створки шкафа. Только всё это происходило вживую для жертвы.
Я почувствовал, как по спине прокатилась горячая волна, от поясницы к затылку. Не холод. Жар. Тело реагировало на слова врача так, будто они несли физическую угрозу.
— А рука? — спросил Зубов.
— Оторвана. Не отрезана, не отрублена. Плечевая кость сломана спирально, мягкие ткани порваны. Как будто руку выкрутили из сустава, а потом дёрнули. Мы не нашли оторванную часть, кстати. Её не обнаружили на палубе. Возможно, она на льду, под бортом, засыпанная снегом.
Или её забрали. Как забрали Дёмина. Как забрали всё, что от него осталось, оставив лишь клочья одежды.
Никто этого не сказал. Но все подумали.
***
Ледокол начал движение двадцатого октября в четырнадцать ноль-ноль по корабельному. Ильин вывел машины на режим, и «Арктика» задрожала привычной мощной вибрацией, от которой мне впервые за сутки стало чуть легче. Движение, работа, цель. Мы уходили на юг.