Посланника Кирама встретили торжественно. Вожак находился в самом расцвете сил, оставив молодость позади и долгое время наслаждаясь зрелостью. Он не боялся людей, зато ему льстило, что они появятся у него и разнообразят его жизнь.
Ни у кого нет людей, а у него они поселятся, и пусть вожаки других городов удавятся от зависти! Хорошо, если большинство слухов о них подтвердится, тогда его поданные станут богаче, смелее нарожают больше сосунков* и появится шанс потеснить обнаглевший клан объединённых, разрастающийся в сторону его города. Они мало чем отличаются от государства Беров, разве что там командуют все, кому не лень! Были бы умнее, поставили бы на стратегически важные посты медведей! Все знают, что беры — лучшие хозяйственники!
(прим. авт.: сосунок — медведь до 6–7 месяцев; лончак — от 6месяцев до 2 лет; пестун — 2–3 года; старый медведь — пёст, бирюк)
Немного посверлив взглядом посланника, чтобы тот понимал торжественность момента, бер Воркут дал ответ:
— Ждём.
С этого слова начали впоследствии писать летописи о возвращении людей в мир оборотней. Бера Воркута описывали по-разному: был он грозным или старым, одевался богато или невзрачно, чинно сидел на троне или ковырялся в зубах, на секунду оторвавшись от стола, но его «Ждём», оставалось неизменным.
— Бер Воркут сказал: «Ждём», — провозгласил в долине посланник, и все облегчённо улыбнулись.
Спустя две недели, в начале третьей, город бераВоркута сходил с ума от нетерпения. По секрету все знали, по какой улице пройдут люди, и окна в домах по их пути были сданы или нагло оккупированы жителями другой части города. Крыши едва выдерживали засевших там наблюдателей. Но даже самые смелые болтуны, самые дерзкие фантазёры не могли себе представить того, что услышали, а потом и увидели.
Возможно, старый город когда-то был рассчитан на подобные шествия, но об этом никто не помнил. Сегодня по изгибающейся широкой улице, которую не давали заполонить стражи дворца, первым пронёсся пронизывающий до костей звук, извлекаемый из гигантского рога. Он заставил всех замереть и устремить взоры ко входу в город. Потом, казалось, земля начала дрожать от нарастающего грохота барабанов, и когда все готовы были разбежаться в панике, то созданное напряжение оборвалось, сменившись нежным звуком флейт.
Люди вступили в город.
Снова стали слышны барабаны, но они осторожно отбивали ритм и больше не пугали, а лишь создавали праздничное предвкушение.
Первыми появились полсотни мужчин сурового вида, в дорогой одежде, снаряжёнными бесценным оружием. Пояса воинов состояли из множества метательных загогулин или дротиков, у каждого были сабля или лук, а головы были покрыты тканью, на которой так же блестели кольца металла, звавшиеся шакрам*. Воины имели устрашающий взгляд, но думали они в этом момент о своей неугомонной Матери-правительнице, которая настаивала ещё на прикреплении к ним топориков, кнутов с металлическими наконечниками, копий и боло*. Только защита военачальника спасла их от позора упасть от веса навешанного на них оружия и уговоры, что лошади ещё слишком дики, непредсказуемы и требуются сильные свободные руки, чтобы удерживать их.
(прим. авт. Шакрам — метательное кольцо с острыми краями. Боло — округлые камни на верёвках. Кинуть, спутать ноги убегающего животного или приспособить как кистень. Очень функциональное и очень древнее оружие.)
За конными шли пешие молодые ребята, которые несли флаги и сразу за ними шагали барабанщики вместе с другими музыкантами.
А дальше…
Дальше уже никто не мог оторвать своего взгляда от шествующих в танце девушек. Они, соблюдая ритм, тянули шаг, другой, потом притопывали, поворачивались вокруг себя и снова повторяли свои тягучие шаги, пока не притихали барабаны и не усиливали своё звучание флейты. Тогда девушки с шумом раскрывали полосатые веера, играли с ними, изображая круги, бабочек, птичек, в то время как другая часть отбегала к следующей за девами телеге, брала корзины с подарками и кидала крошечные мешочки со вложенным в них сладким печеньем, понравившимся оборотням.