Развивая успех, Людендорф бросил в прорыв все свои резервы, специально переброшенные сюда за два дня, и уже к исходу 17 июля германские части вышли на линию старых фортов Парижа, с линии которых по городу был открыт огонь из всех имеющихся у немцев орудий.
Положение стало критическим. На вопрос Клемансо, сможет ли армия удержать столицу, Фош дал отрицательный ответ. Все резервы были брошены к Реймсу и, в лучшем случае, смогут только остановить врага за Парижем.
- Сейчас я могу бросить на спасение столицы только разрозненные части. Это отсрочит падение города на 24 часа, но полностью обескровит фронт и сделает его уязвимым для новых ударов врага. Выбирайте господин президент.
Услышав это, Клемансо яростно вскинул свои густые брови и гневно спросил:
- Я хочу знать, когда, наконец, Вы будете наступать, Фош! Мне стыдно, что наша армия постоянно пятится перед врагом, беспардонно показывая бошам свой зад. Когда Вы исполните свое обещание и очистите нашу страну от захватчиков!
Фош стоически выслушал в свой адрес град упреков и, когда Клемансо выдохся, заговорил спокойным ровным голосом:
- Людендорф постоянно опережает нас своими ударами, заставляя тратить на их отражения все наши стратегические резервы. Он играет ва-банк и ему пока везет. Нам нужен всего месяц, или на худой конец, три недели спокойствия на фронте, чтобы собрать все свои силы в один кулак и ударить по противнику под Верденом. Я полностью ручаюсь за успех, но мне нужно время.
- Падение Парижа может расколоть страну, и тогда Ваше наступление может не состояться, Фош, Вы это понимаете?
- Заняв Париж, немцы не смогут продвинуться в глубь страны к Орлеану или Гавру. Я ручаюсь вам за это.
- А если с помощью своих монстров они перебросят полк, или даже дивизию в Ваш тыл и снова вскроют Вашу оборону, что тогда? Именно этот вопрос, насколько я знаю, рассматривался Вами сегодня на заседании штаба.
- Самый лучший выход - это новое русское наступление, пусть даже против австрияков. Сегодня сообщили, что умер император Франц-Иосиф, это очень благоприятный момент для наступления в Галиции. Немцы обязательно снимут свои войска с нашего фронта, и мы получим передышку.
- Знали бы Вы, какую цену они за это просят! – взорвался Клемансо, сверля маршала злобным взглядом.
- Вам решать, господин президент. Хочу только сказать, что у Парижа осталось около 36 часов.
В пылу военных страстей этих дней, мало кто обратил внимание на происшествие, случившееся в немецком Бреслау 5 июля. В этот славный солнечный денек в особняке польского адвоката Ковальского разыгралась страшная драма. Основной её фигурой был постоялец пана адвоката господин Пилсудский, находившийся там под домашним арестом германской полиции.
Его арест носил чисто условный характер, поскольку в особняке находилось всего два представителя власти в лице агентов сыскной полиции, фиксировавших все перемещения своего подопечного по городу и его встречи.
В тот злополучный день один из агентов, спускаясь с крутой лестницы, подвернул ногу, и его товарищ поспешил отвезти больного к врачу, проживающему в двух кварталах ниже по улице. Именно поэтому, ворота поместья незваному гостю открыла личная охрана пана Юзефа в лице трёх дюжих поляков.
Они исподлобья рассмотрели седовласого кавказца в поношенном костюме, державшего под левой рукой средних размеров коробку, тщательно завёрнутую в пергаментную бумагу.
- Что надо? - недружелюбно буркнул старший из охранников, однако, гостя подобный тон ничуть не смутил.
- Пан Юзеф дома? – произнёс он на хорошем немецком языке и, не дожидаясь ответа, повелительно произнес, – доложи, что Камо пришел.
То, с какой лёгкостью и обыденностью прибывший назвал имя вождя польских боевиков, а так же столь известное в их среде имя, заставили спросившего охранника немедленно повиноваться, оставив гостя под присмотром двух других стражей спокойствия Пилсудского.
Не прошло и пяти минут, как охранник торопливо вернулся и с почтением пригласил Камо следовать в дом. Оказавшись в прихожей, кавказец изящным жестом повесил свое соломенное канотье на вешалку для шляп и ловко пристроил свою коробку на тумбочке для перчаток.
Окинув себя в зеркале и поправив костюм, гость неторопливо, с достоинством, поднялся на второй этаж, где располагалась приёмная и личные апартаменты главы польского легиона.