От этих слов премьера охватило двойственное чувство. С одной стороны он был безмерно рад расквитаться с человеком причинившего столь много вреда его родине. И одновременно его охватило смешенное чувство страха и неуютности от того, с каким видом Скотт предлагал устранить Корнилова, словно собирался смахнуть с обеденного стола крошки. Это давало пищу к глубоким размышлениям.
Видимо майор уловил ту гамму чувств, что промелькнули на лице премьера и впервые за все время своего пребывания в кабинете Ллойд Джорджа, он позволил себе улыбнуться.
- Сейчас идет война, сэр. И это нам несколько развязывает руки в нашем служении империи – тихо пояснил службист - Что касается генерала Корнилова, то мы можем устранить его руками немцев, которые даже не будут подозревать об этом. Поэтому мне нужно от вас твердое да или твердое нет.
Последние слова майора Ллойд Джордж уловил скрытый упрек в нерешительности, и потому откинувшись на спинку кресла, он зло произнес, будто вколачивая гвозди в крышку письменного стола: - Да, черт возьми! Пусть русские платят за всю разбитую посуду.
Скотту, было неизвестно, о какой посуде говорит господин премьер да, собственно говоря, его это мало интересовало. Приказ был получен, и его следовало исполнять, пока к этому располагали события, а они развивались своим чередом.
- Одновременно с прорывом бронепоездов к Рейну, русские сумели сильно потеснить наши войска и в центральной части Германии. Прорвав оборонительные заслоны под Виттенбергом, к вечеру 18 декабря они взяли Лейпциг и продолжают наступление на Галле и Эрфурт – рука в кожаной перчатке быстро коснулась указкой нарисованных на карте синих стрел, чьё остриё хищно нацелились вглубь Германии.
В ставке германского кайзера в Шарлотенбурге проходило одно из последних совещаний имперского командования. Вместо застрявшего на севере страны фельдмаршала Людендорфа, доклад производил его заместитель генерал Штауфенбах. Грузный Гинденбург понуро сидел в массивном кресле и без всякого интереса слушал доклад генерала. Ему уже все было ясно, и только прусская дисциплина и впитанное с молоком матери понятие чести и долга офицера, не позволяли старому фельдмаршалу заговорить с кайзером о капитуляции.
Сам Вильгельм сильно осунулся за последние дни русского наступления. Его знаменитые усы уже не стояли по стойке смирно подобно прусским штыкам, а безвольно обвисли, чего нельзя было сказать о глазах кайзера. Они по-прежнему пылали жаждой действий, несмотря на плачевное положение на фронтах. Войска генерала Сверчкова вышли к Рейну, а фон Хорн не мог сделать последнего шага в покорении английской столицы.
Штауфенбах тем временем стал докладывать кайзеру о том хаосе и неразберихи возникшей в немецких частях в результате русского наступления, рука об руку с которым шла черная измена гражданских властей центральных земель Германии. В связи с тем, что фельдмаршал Людендорфом временно утратил связь со своей ставкой, будучи изолирован русским наступлением на севере страны, лишенные общего командования командиры немецких соединений были вынуждены принимать самостоятельные решения по борьбе с врагом. И тут, выяснилось, что многие командиры посчитали, что их служение империи окончилось, и без всякого угрызения совести принялись сдаваться в плен. Те же, кто остался верен кайзеру и рейху, столкнулись с небывалым для себя явлением, как неподчинение гражданской администрации.
Словно по мановению волшебной палочки в городах империи возникли массовые выступления населения требовавших немедленно прекратить войну и заключить мир. Эти требования немедленно подхватывали бургомистры объявлявшие города свободными от войны и призывали городские гарнизоны, либо сложить оружие, либо покинуть город. Будь это только требование властей, немецкие военные без всякого разговора арестовали бунтарей и судили бы их по законам военного времени. Но позади них стояли толпы мирного населения и генералы не были уверенны, будут ли стрелять солдаты по своим отцам, матерям, сестрам и женам. Оказавшись в столь непростой ситуации, они предпочли отступить на запад.
Волна капитуляций, словно прожорливая ржа, стремительно разъедала былое единство императора и народа. Если восемнадцатого декабря свободные города можно было пересчитать по пальцам, то к двадцатому счет их пошел уже на десятки. К моменту проведения совещания свободными от войны городами стали такие важные центры Германии как Кассель, Вюрцбург, Нюрнберг и Регенсбург.