Карий опустил пистолет:
– Прав был твой брат Семен: одна бьет в голову, другая – в сердце…
– Братцы! – истошно завыл Василько. – Дозвольте мне ентого кончить! Ведь он Аринку мою загрыз!
Казак уверенно пошел на зверя, ловко крутя перед собой саблей. Мгновение – удар, который неминуемо развалил бы зверя пополам, но волк ловко вынырнул из-под клинка и сбил казака с ног.
– Братцы, выручай, давит! – что есть мочи завопил Василько, вцепившись пальцами в волчью глотку.
Строганов было подался вперед, поднимая для удара пищаль, но Карий остановил и молча бросил казаку нож. Острие впилось в ногу, Василько вскрикнул, перехватил руку и вогнал стальное жало по самую рукоятку…
Волк еще продолжал давить казака, хрипя и захлебываясь кровавой пеной, клацал зубами, пока не ослаб, забившись в тяжелых судорогах…
– Кончено… – Строганов тяжело осел в снег и, оглядев уцелевших, перекрестился. – Десятерых наших положили… Давай, ребятушки, посчитай, сколь их самих было…
Карий отыскал Пахомку на убитых первым залпом переярках. У мальчика был перекушен затылок. Смерть настигла мгновенно, поэтому он вряд ли успел понять, что произошло: сердце переполнял восторг победы, гордость перед отцовой памятью. Наверняка думал о матери, о том, что после дела жить станут в достатке, и горюшко их осталось позади. Тут и пришла смерть, словно свалившийся за шиворот ком снега…
Мужики скидали волков к идолу, а своих положили поодаль, под наспех срубленным шалашом.
– Двадцать четыре! – Строганов радостно хлопнул Карего по плечу. – Никогда такой стаящи не видывал! Всех посекли подчистую!
– Эй, ты что удумал?! – Данила повернул голову к застрельщику, приноравливающемуся снимать волчьи шкуры.
– Не видишь, волков деру! – недовольно буркнул Илейка. – Вона каков мех! Зазря прикажешь пропадать?
– Пошел вон…
Илейка встретился со взглядом Карего и, чертыхаясь, отполз в сторону:
– Исшо один… волколак недобитый…
Капище заложили сучьями и хвоей почти до самого верха, так, что над образовавшейся горой лосиная голова словно парила в лесной утренней просини.
– Запалим, ребятушки? – Строганов оглядел отряд. – Молитву вначале, молитву сотворим!
Он встал на колени и принялся нараспев читать густым басом:
– Исполнение всех благих Ты еси, Христе мой, исполни радости и веселия душу мою и спаси мя, яко един многомилостив.
Затем взял поданный факел и, троекратно обмахнув капище, запалил.
Огонь осторожно лизнул сложенные ветки, пробежал по хвое, радостно понесся по бересте и объял все капище разом.
Василько с ужасом смотрел на огромный костер, в пламени которого вместе со свистящей хвоей жадно шипела горящая плоть. Он подошел к Строганову и тихонько шепнул ему на ухо:
– Видишь, Аникиевич, как нам аукнулась Масленица…
Глава 14
Тризна
Убиенных развозили по домам на тех же санях, что затемно везли их, полных надежд, на волчий лов. Сложенные в розвальни друг на дружку, накрытые мертвецкой рогожей, одни казались просветлевшими, лица других были обезображены болью и страхом. Они возвращались к женам и детям, к своей родной крови в последний раз, но для самого главного, что может ждать человека в этом мире.
Тела, окончившие земной путь, надлежало обмыть водой и, умастив настоем душистых трав, обрядить в смертную одежду из белой холстины, непременно шитую живыми нитками без узлов, намоленную и наплаканную во время рукоделия. Чтобы душа покойного улеглась с миром, его обвывали родичи и оплакивали соседи, и только после этого приносили на отпевание в церковь.
Отвезти мертвого Пахомку вызвался сам Григорий Строганов. Положил в сани мальчика, накрыл холстиной, перекрестился:
– Ты уж, Пахомий, не взыщи, а прими мою службу возничего…
На проезжавшего купца таращились бабы, судача:
– Ульяне какая честь-то выказана!
– И то правда: сироту безродную сам Строганов везет!
– Теперь деньжищ без меры отсыплет!
– Озолотится баба!
– Для того мальца на верну смерть и посылала!
– Да ну?!
– Грех-то какой!
– Раньше в худой землянке без пола жила!
– Теперь как барыня заживет!
– Вот вам и грех…
– Мужики липнуть начнут мухами на мед!
– Какой уж там мед?
– Знамо какой, серебряный…
– Холостых нонче хоть пруд пруди…
– И все голозадые!
– Того и гляди поминки справит, да после поста замуж выйдет!
Бабы, прикрывая варежками лица, заглядывались на удаляющиеся сани с Григорием Аникиевичем…
Строганов остановился у низенькой избы. Тянул время, ждал – Ульяна не выходила. Осторожно слез с саней, медленно вошел в избу, перекрестился на образа:
– Господи, прости и помилуй…
Ульяна, в черном, как монашка, сидела на лавке, безжизненно опустив руки.
– Я тут… сына твоего привез, – сказал Строганов запнувшись. – Иди, встречай…
Спохватившись, что сказано не так, размашисто перекрестился на образа и поклонился в пояс:
– Прости, Господи! Прости, Ульяна! – Помолчав, добавил: – Забирай сыночка своего. В санях он мертвым лежит…
– Очистившеся древняго прародительнаго падения, ради крещения порождением, струями же кровий своих окропившеся, со Христом блаженнии царствуйте…
Карий пришел в храм последним, после того как отпевание уже началось, когда исполненные болью глаза родичей перестали вглядываться в лица покойных, а устремились на проводящего таинство священника, на строгие образа и дальше, сквозь них к Богу.
Данила не хотел видеть этих глаз. Он чуял вину за их смерти, не искал оправдания или раскаяния. Каждый раз, когда смотрел в заплаканные глаза сирот и вдов, ощущал в себе лютый холод, в котором коченела и рвалась из ледяного плена душа, высвобождаясь обрывками и кусками. Он не понимал, почему с ним так происходит, оттого избегал чужой скорби…
– Твою Владыко, славу узрят, и лучи Твоея светодательныя на небесех получат светлость, всяк вид мучения носяще претерпеша, мученицы божествиннии, Тебе Христе, поющие: силе Твоей слава, Человеколюбче…
Из притвора смотрел Карий на растерянных, словно заплутавших, живых и покойно плывущих по клубам дыма мертвых с венчиками на восковых лицах и разрешительными грамотами в застывших руках. Звуки обрывались, путались, перемешивая громкие протяжные голоса, всхлипы с мерным позвякиванием кадила…
Карий не знал, как выглядит ад, но врата в преисподнюю запомнил хорошо, стоя мальчиком в толчее кафинского невольничьего рынка. Всю жизнь его преследовал запах, сотканный из пота и гниющей плоти, надменный гортанный голос, безжалостное понукание беззащитных…
Тогда, ребенком, Данила усомнился в том, что Бог есть. Нет никого нет в мире, только ледяное, душащее одиночество. Вокруг – скользящие тени и дьяволы. Сытые, бесцеремонные, злые, наряженные в парчу и атлас, с массивными перстнями на толстых пальцах-червях. Они выбирают тела и души неспеша, подробно разглядывая, бьют по щекам стыдливых, тут же толкуя о цене девичьего срама. Потом тычут плетью в найденные изъяны, плюют живому товару в лицо, сбивая продавцам цену. Но самое страшное ждет того, кто не был продан… С вечерней зарей приходили уборщики трупов. Тогда хозяин рабов Солейман выбирал, чье содержание стоило дороже товара, и небольшой палицей пробивал им головы. Мертвых волокли длинными крючьями, очищая рынок живым, которых до утра ждала длинная, как Млечный Путь, общая цепь…