– Знатно поет! Правда, братцы! – Казак протянул свистульку Карему. – Погуди-ка. Ишь, иволгой заливается!
Старик вскочил на ноги и, бросив на землю изъеденную мышами шапку-колпак, живо пустился в пляс:
Давыдка зашелся сухим, каркающим смехом, затем встал на четвереньки, подполз к Савве и стал выпрашивать у него благословения:
Снегов попытался поднять старика на ноги, но тот по-кошачьи зашипел, зарычал и, люто набросившись на послушника, вцепился беззубым ртом в его руку.
– Совсем человек умом повредился… – сокрушенно покачал головой Савва. – Дело говорил Строганов, уходить надобно…
Давыдка согласно покачал головой, но, встретившись глазами с Данилой, испуганно вздрогнул, обмякая телом:
– И ты прости меня, Божий человек…
– За что прощения просишь? – спросил Карий. – Не спорили да не толковали с тобой, разве что взглядом перекинулись…
– Смотри, чегось покажу…
Старик нагнулся к земле и, карябая пальцем, отчертил на ней большой круг.
– Вишь, распутный камень на пути залег. И на нем слова начертаны, одне – по-русски, другия – по-православному, а третия – на бусурманский лад. Читать али как?
– Воля твоя…
– Э-эх! – вздохнул Давыд. – На все воля Божья, а желаньице человеческое – все одно что трава придорожная…
– Тогда почто моей воли спрашиваешь, коли ведаешь, как сему быть суждено?
Дедок пропустил замечание Карего мимо ушей и принялся медленно разбирать вслух только что начертанные на земле закорючки:
– Беспросветно да безрадостно все у тебя выходит, – покачал головой Данила. – Живой еще, а хоронить уже поспешаешь…
– Не слушай его, атаман, – беззаботно сказал Василько. – Сам видишь, не в себе Давыдка. Блаженный он, к тому ж дряхлый дедок, а они, как дитяти неразумные, день-деньской языком без толку мелют да беззубый рот чешут!
– Вот-вот… Истинно глаголет! – Давыдка троекратно перекрестился на церковь и, подобрав шапку с лаптями, пошел усаживаться на паперти. – Подай копейку, возьми жалейку…
– Дураком-то себя показал, а вот в дураках оставил нас. – Савва посмотрел на улыбающегося беззубым ртом Давыдку. – Второй раз сталкиваюсь с юродом, только чудится мне, что эта встреча пострашнее первой, что в пустословии сокрыты неведомые нами зароки, знамения, подобно кружащимся над Орлом-городом крещеным воронам…
Глава 21
Пастушонок Петр
– Трещит вековой валежник, глухо ломаются тяжелые, поросшие лишайником да мхом гнилые ветви, рассыпаясь под ногами красноватой древесной трухою. Вслушивается древняя Парма в каждый шаг незваных гостей, перекрикивается птичьими вскриками, сыплет по ветвям звучным перестуком дятлов, неотступно следя сотнями беспокойных глаз. Вспорхнет с дерева испуганная птица, выглянет из-за клейкой хвои зверь, блеснут из прогретой земли бесстрастные глаза ящерицы – обо всем ведает неведомая, чуждая крещеному человеку лесная сила…
Не любит людей Парма, не щадит оградившихся огнем, не признает за своих, на каждом шагу подстерегая увечьем и смертью. Стремительным ли броском рыси, молниеносным кабаньим тараном или незаметным укусом клеща – ей все равно, лишь бы сподручнее погубить. Но человек – существо хитрое, умеющее управляться и с сильными, и со слабыми; капканом, оружием или целительной властью трав и корней подчиняет воле весь окружающий его мир, добиваясь своего шаг за шагом… Огонь разбудил в сердцах человеческих магию и вложил в разум знание, что способно обманывать и ослеплять лесных духов; научил заклинаниями да амулетами укрощать древних богов, заточая неистовую суть в деревянные идолища…
Нет на земле старее и непримиримее вражды, чем та, что идет между людским родом и лесными духами. От начала огненной веры и до сих дней. Одного ищет Парма, как поглотить мир огненного человека, возвратить его племя в горные расселены и земные норы; но другого хотят люди: приручить и подчинить себе лес, навязав свои законы и веру. Так испокон веков людские племена и сонмы богов противостоят и служат друг другу, убивают и заключают между собой проклятые союзы и отверженные роды. Потому что нет и не было никогда на земле мира ни между богами, ни между людьми. Реальна только война или ее ожидание…
– Складно, Петруша, басни сказываешь! – наконец произнес Карий. – Словно в учениках у каких мудрецов подвязался.
– Не, дядька Данила, – смутился пастушок, – ни у кого не учился. Токмо всякого слушаю, на ус мотаю, да с Божьей помощью разумения набираюсь.
– А усы твои где? Выросли разве? – рассмеялся Карий. – Да не робей, сам говоришь, жизнь робких не жалует.
Надвигающаяся из-за Камня тьма клонила солнце к закату, и через густую хвою разлапых ветвей можно было угадать, как ложится на весеннее небо багряница вечерней зари.
Петляющая сквозь лесную чащобу звериная тропа оборвалась внезапным, почти отвесным спуском к реке. Пастушок вытянул руку, указывая на раскинувшуюся гряду черных камней.
– Странное место… – Карий осмотрел громоздящиеся, будто сваленные, неподъемные громады. – Окрест не видел черных камней… Земля вокруг них мертвая, ни чахлого деревца…
– Сказывают, что сии пальцы чертовы… а вон тама, – пастушок суеверно перекрестился и поцеловал нательный крест, – сама голова змиева… Оттого язычники здесь волхвуют, моровые поветрия заклинают да оборотням с упырями требы кладут…
Паренек перевел испуганный взгляд с черной гряды на Данилу.
– Прошлой осенью, на Иоанна Предтечу, подле Змеиного камня казаки с бесовскими силами схлестнулись. Кажись, упырями… Опосля одних мертвыми нашли, а уцелевшие-то все умом тронулися да на глазах почахнули. Схоронимся, дядька Данила, да отсель посмотрим…
– Заговоренный я нынче от бесовской напасти, на каменьях отчитан! А тебя неволить не стану, обустройся на ночь да поутру меня поджидай. – Карий ступил на крутой спуск, ловко сбегая вниз.
– Погодь, дядька Данила! – испуганно вскрикнул Петруша и, цепляясь руками за растущие по склону кусты, бросился вслед за Карим.
Старая коряга хотя и казалась сухою, долго не разгоралась, да и потом, распаленная берестой, слабо шаяла, обдавая гнилостным чадом перепревшего дерева.
– Слушай, дядька Данила, – тихонько прошептал пастушок, – Парма кликает духов…
Из темноты бездонного ночного леса доносились едва слышимые угрожающие звуки, похожие на тревожные крики ночных сов и легкий шум от взмахов их крыльев.
– Никак менквы учуяли… – Петруша испуганно сжался, подвигаясь поближе к костру. – Учуят, по наши души придут…
– Я слышал, что они великаны, к тому ж деревянные. Ежели двинутся, незамеченными не подойдут.
– Оборотни они… хоть в кого перекинутся… Не успеешь опомниться, как из дерева ящеркой, а то и комаром кто из них обернется… Ежели такой ужалит, человека лихорадка свернет, может и до смерти заломать али иссушить…
Данила подбросил на тлеющие угли сухих веток и бересты. В разогнавших ночной мрак огненных языках Петруша показался маленьким и беззащитным ребенком, посланным в проклятое навье место чьей-то злой волею. Пастушок знал многое не по годам, оттого и боялся всего до смерти…