Краб перестал огрызаться серенной, и я повёл его вокруг медленно всплывающей стальной капли с круглыми иллюминаторами. Винты батискафа разворотило ударом о пузо Краба. Не хило наверное там тряхнуло, если от столкновения здесь я себе в челюсть коленкой съездил… Так… В боковых иллюминаторах темнота. Внутри вообще есть кто? Эй, там?.. Рука сама потянулась к тумблеру — щелчок, и яркий свет прожекторов Краба залил батискаф: осветил иллюминаторы, а нутро батискафа огрызнулось искрой. Батискаф медленно проплыл вверх и прожектора Краба осветили… Там… там… за стеклом лобового иллюминатора батискафа… в самом низу… там кто-то есть. Есть сменничек! Жив! Его ладонь судорожным движением протёрла капли воды на стекле. Да! Да!!! Смена!!! С контролем климата там явно беда. Ну и сменничек. Живой, чёрт!
Я подвёл Краба ближе.
Смутное лицо в иллюминаторе в клубах дыма отлипло от стекла, закрылось ладонями и, похоже, сменничек закашлялся… Всё-таки беда с контролем среды у него, да?
Да, я знаю каково это, когда вокруг тебя один Океан и помощи ждать неоткуда. Держись там, ладно?.. Чёрти, я опять говорю сам с собой… Надо его подбодрить!
Я включил освещение внутри кабины Краба на полную, притушил внешние прожекторы, и худенькое лицо в батискафе дёрнулось, тонкие пальцы медленно протёрли иллюминатор, а перепуганные глазищи уставились на меня…
Нет, ну как так, а? Да что ж они? Мальчишку прислали? Эй! Не… не сметь терять сознание! Не сметь, слышишь!
Его там похоже совсем скрутило: сменничек опустил чумазое лицо на стекло, прижался к нему щекой… Он там что, спать собрался?
Опять искра? Чего у него там искрит?
Так, ладно, ультразвуковую связь у этих штук никто ещё не отменял, правда? У Краба-то она ещё работает? Я зашарил глазами по панелям приборов. Старик говорил, что она есть. Есть такая гадина. «Ого-го, — говорил, — какая вещь!» Только когда ж Старик ей пользовался-то в последний раз?.. Это оно? Над головой нашёлся переключатель, и тускло светящаяся надпись «УЗС». Точно оно?.. Чёрт, я же никогда ею не пользовался. Но пальцы сами потянулись к оранжевому переключателю, надавили, и тихий щелчок отозвался шорохом из динамиков. Я позвал:
— Эй, смена?
Но система ответила только тихим шипением.
— Смена, ты меня слышишь? Что у тебя?
Лицо в иллюминаторе шевельнулось и его свело судорогой от кашля. Сменщик обеими ладонями зажал рот и… почему ничего не слышно-то? Кашляет что-ли?..
— Эй? Воздухом поделиться? Что стряслось?
В тусклом свете за иллюминатором батискафа узкая ладонь судорожно зашлёпала по стеклу.
~3~
Тем временем в коридоре, на пятидесятой палубе Сателлита, Кати перед дверью шефа глубоко вздохнула, ещё раз окинула быстрым взглядом своё платье — Всё ли прилично? Мысленно перечислила выполненную за день работу; прикинула, все ли контрольные листки с участков с собой, и занесла кулак, чтобы постучать, но смутно знакомый голос из-за двери остановил её неторопливым:
— Вы увере-ены, что выработку нельзя-я увеличить ещё, Ма-ариус? Это критически ва-ажно.
И сердце Кати ухнуло в ледяную океанскую бездну.
«Так подчёркнуто вежливо и медлительно, — Кати даже дыхание затаила, — вот он — путь в Центральную. Шанс! Надо только доказать, что способна». Когда-то очень давно, ещё во втором Сателлите, сопящий толстяк с этим голосом потрепал её по макушке и всё, что Кати видела, всё чему учили… этот небрежный короткий жест будто собрал все её ценности в огромный дуршлаг и энергично встряхнул — весь её мир одним движением разом просеял, словно мелкий песок. Толстые, лоснящиеся пальцы ещё не успели тогда покинуть макушку двенадцатилетней девчонки, а в дуршлаге оказалось пусто, как в тарелке после скудного ужина: руки этого толстяка не знали, что такое физический труд — мягкие, ухоженные, без единой мозолинки, без пятен масла и рыбой они не пахли. После учёбы он не бежал на одиннадцатую палубу помогать мыть посуду, готовить водоросли, убирать до самого вечера. От него не пахло даже хлебом на дрожжах с ламинариями. Его одежда выглядела не так. Всё в толстяке подчёркивало, что он… он… он где-то над… а она, малявка Кати, нескладный Волчонок, где-то настолько внизу, что даже если и закричит, завизжит даже, то этот ухоженный толстяк наверху никогда не услышит. «Хоро-ошая де-еточка» — Кати тогда в ответ только схватила ртом воздух, растерялась, а сейчас…