Вот и этим поздним вечером я опустился на тёплый пол у иллюминатора. Сгорбился, привалился к скруглённой арке проёма и уставился в темноту. Я никого не жду, впрочем, как и всегда. Пропустил мимо ушей приглашение на трёп техников из соседних секторов. Просто устало потащил носом терпкий запах из обжигающей пальцы кружки и сквозь собственное кареглазое отражение в иллюминаторе устремил взгляд во тьму. Черти придонные, как же это красиво… Даже здесь, на глубине в четыре с глистой километра есть жизнь рядом с курильщиками. Стоит выключить свет в конуре и сначала не понимаешь, это в глазах рябит от резко бросившейся в глаза темноты или… де нет, в какой-то момент понимаешь: не или… Одна, две, три — светящиеся точки разбегаются вспышкой. Цветное облачно точек пульсирует. Растёт. Колышется. Появляются извивающиеся ленты огней. Океан с тобой говорит. Пульсирует. Дышит. Еле различимое в свете причальных огней дно внизу начинает кипеть глубоководными крабами, кольчатыми червями и даже, нет-нет, а проплывёт мимо рыбина, сказочная сирена во мраке мелькнёт изгибами. Старик говорил, это иллюзия. Не знаю. Правда, не знаю: они никогда близко не подплывают. Только и остаётся угадывать движенье теней во Тьме. Или это игра уставшего разума? Я не хочу в мокрый шлюз без скафандра! За мной жизни других, понимаете… Просто смотрю в иллюминатор, потягиваю из кружки отраву, и изредка приходит спасение: можно услышать, — Ми-ит, приём, алё, эй. — Они на станциях такие же одиночки. Они так же устали. И им…
— Да очнись ты, балбес! — взревело из хриплых динамиков. — Подъём! Ми-и-ит!
Я подорвался с пола. От неожиданности стукнулся головой о покатый свод арки. Щёлкнул свет. И, щурясь, подлетел к коммуникатору. Наша старая, дохлая проводная связь рявкнула:
— Ми-и-ит?! Приё-ё-ё...ф-ф…ом!
Я сорвал со стены микрофон:
— Чего орёшь?
— Ты эт..ф-ф.. видел?
— Ксан!.. Выдохни. Чего видел? Что стряслось? Опять кто-то вышел без скафандра в мокрый?.. — Ксан такой паникёр.
— Да ты...ф… глаза-то разу…ф! — хрипит рация. И чего он орёт? Что стряслось?! Чего ему черти гребешком связки чешут?
А Ксан надрывается:
— Посмотри вверх!
Я метнулся к иллюминатору. Микрофон шлёпнулся на пол, дал по ушам на том конце Ксану, и динамики хрипло рявкнули, — Чтоб тебя! — А я уже тут. Прижал нос к стеклу, заслонился от света ладонями… Черти же придонные гнилоилистые! Так вообще бывает?
Свет… нет… Све-ет! Я первый раз в жизни вижу свет не своего причального шлюза! Даже сонное сердце забилось быстрей: еле заметная полоска света расходится из приближающейся точки узким голубоватым лучом, взрезает тысячелетнюю Тьму. Неужели сменщик? От радости у меня в уголках глаз даже слёзы проступили. Всю жизнь здесь. Сколько себя помню: я и Старик. А Центральная столько лет обещает: будут сменщики. Будут. И я терпеливо жду. Не рехнулся. Слышите?! Я справился! Облегчение и тоска поселились в душе, а динамики хрипят:
— Ми-ит!..ф-ф…идишь?!
— Да вижу я, вижу, — Аж дыхание спёрло. Неужто, смена закончилась? Я наконец-то попаду к людям? К таким же, как я? Я же в жизни только Старика-то и видел. Никого больше, понимаете?
— Ми-ит! — хрипнуло радио Ксаном, и я выдохнул:
— Это за мной, да?
— Чего ты там хрипишь, тыф-ф... это видишь?! Я его сонаром… ф-ф-ф.
Так и хочется сказать, — Вижу, Ксан. Вижу. — Но горло не слушается. Подвело от накативших эмоций. Я выдержал. Я возвращаюсь домой… В подводный город, на благо которого со Стариком и в одиночестве пашу больше двадцати лет, к своим…
Что?
Голубоватый луч сверкнул вспышкой, отвернулся, устремился во тьму, и сердце обмерло… Так и захотелось взвыть: «Ты куда?!» Я прильнул к иллюминатору. Куда ты? Вернись. Верни-и-ись!.. Черти придонные, ты куда?.. Кому-то жить надоело? Даже здесь выбросы кислоты бывают — у моего причала этой гадостью бетон разъёдает. А в ту сторону, куда устремился луч за чёрными курильщиками в расщелине озеро кислоты. Из курильщиков столбом валит взвесь минералов. Сумасшедшие! Двигатели же заклинит! Я в отчаянии саданул кулаком об иллюминатор, взвыл: