Всё-таки Мир — странная штука. Автодок Смену узнал. Статус «человек». Ага. Человек он. Вот я — человек. А он на меня не похож. И на Старика тоже... непохож… Сидишь тут, а какой-то безмозглый автодок мир знает лучше меня. Бесит.
Родинки у него, кстати, не там где у меня. Это нормально? Вон, одна крошечная у самого уха, другая под левой опухолью на груди, у правой коленки ещё одна родинка. И чего я его рассматриваю? Смена, ты только выживи, ладно?
Когда Старик там лежал в последний раз, я вот тоже сидел-ёрзал, будто под задницу болтов насыпали, всё смотрел, дышит ли? Поднимается ли грудная клетка? Раздувается ли маска на лице от поступающего воздуха. Раз дышит, значит живой. Самое страшное здесь — ожидание. Стоило дыханью чуть-чуть замереть или пульсометру пискнуть и будто иголками в пятки. Подбрасывало. Старик, он ведь у меня один был…
Что?.. Опять пискнул?..
Перебои с ритмом у Смены.
Старик неделю держался. А я каждый вечер после смены шёл сюда с кружкой горячей терпкой отравы, устраивал зад на пластик стола и следил. Следил за стариком. Следил, пока не засыпал на столе. Черти придонные, ожидание неизбежного — это худшая пытка. А ведь Старик, когда у него боль вспыхивала с новой силой орал так, что уши закладывало. Просил убить его. Черти придонные, чего стоило не слушать этот срывающийся на визг ор? Я ведь даже узнал, что значит убить. Слюни, сопли в бороду, красные зарёванные глазищи. Он мне такого наговорил… Наорал в полубреду… Я смалодушничал тогда, да? Не поднялась рука… А потом он затих… Мит, ты всё-таки сволочь.
— М-и-и-ит!
А?
— Мит, ты оглох? Ты г.фф.е?
Ксан?
— Ми-и-ит! Пр…ём, чёрт ты маринованный!
Я нехотя поспешил в соседний отсек. Сорвал микрофон и рявкнул:
— Жив я, жив!
— Я как ф-ф.торой сигнал на сонаре увидел, решил, ты рванул уз..ф…нать.
— Да.
— Ну ты ду.ффф…рень. Он же небось …ффф…уже того там.
Я оглянулся на арку входа в отсек. Там, в темноте, за двумя переборками, автодок, и… Зачем оно Ксану?
— Ми-и-ит?!
Надежда, понимаете? Он тоже ждёт смену.
— Ми-и-ит?!
— Вытащил.
— Чего? Ты что там..ф.. водорослей объелся?
— Я его вытащил.
— Да иди ты?! Прафффда что ли?
— Правда, Ксан. Правда.
— Как зва.ффф.ть-то его? Поговорить да.фф?
Я уставился в стену. Ксан у себя, небось, точно также на стену таращится, ждёт моего ответа. Вслушивается в шипение динамика. Интересно, он там не притоптывает от нетерпения, как я в детстве, когда Старик дразнил?
— Эйфф… погофорить?
— Не могу.
Знаете… тот самый момент, когда на том конце замолкают, а вопрос сам лезет, будто его по проводам выдавливают... Гадостное чувство.
Ксан кашлянул. Хрипло кашлянул в микрофон:
— Не успел?
— Успел.
— И? Как его звать.фф-то?
— Не знаю, Ксан.
А что мне ему? Врать?
— Как это?
— Он в автодоке.
Знаете, я впервые услышал, как Ксан выругался. Нет, не водорослями, не чертями… Старик не объяснил значение этих слов, но у Ксана так получилось, будто стая угрей во Тьме извернулась.
Я повесил микрофон на крючок и пошёл в мокрый шлюз, лечить старого железного друга.
~5~
Комар сонно обвёл взглядом полупустую столовую и смахнул с подноса в ящик с объедками свои тарелки. Сыто пожаловался сам себе:
— Битый час, а?.. — швырнул поднос на стойку, а из-за спины Влад поддел:
— Далось тебе мне её втюхивать? Вон, смотри.
Комар обернулся к приятелю и проследил его взгляд на стол, всё ещё оккупированный щебечущей стайкой подружек. Комар прищурился — стайка заворковала, кокетливо обнажила зубки в улыбках, а Комар нервно покачал головой:
— Они вчетвером меня захихикают.
— Ты же хотел попробовать?
Комар в упор посмотрел на приятеля и махнул рукой: