– Ладно, – сказал я глухо. – Собери человек пять. Надежных. Без вопросов. И выдвигаемся.
– Куда?
– У меня есть идея, где она может быть.
Он кивнул.
– Десять минут.
Я уже шел к выходу, когда он вдруг окликнул меня.
– Марк.
Я обернулся, и мне показалось, что впервые за много лет я увидел не главу клана Тавричай, а старого друга Ратмира.
– Это не политическое решение. И не игра. Я тебе помогу, потому что… я не слепой.
Я не ответил. Может быть, он и правда видел. А может – просто умело играл в спасителя. Сейчас это уже не имело значения. Если он мог помочь мне вернуть ее, черт с ним. Пусть играет. Пусть приписывает себе любую роль. Главное – чтобы финал этой пьесы был за мной.
ГЛАВА 21
Ева
Я очнулась от холода. Не того, что под кожей, того, что глубже. Липкий, оседающий внутри, словно память. Глаза открылись с трудом, голова гудела. На миг мне показалось, что я снова в том самом подвале, где отец запирал меня, если я плохо себя вела. Каменные стены, влага на бетоне, тишина, будто весь мир снаружи умер. Но это был не он. Этот подвал был другим. Шире. Чище. Хуже.
Я попыталась пошевелиться – не смогла. Запястья были стянуты за спиной, жестко, кожа уже начинала болеть от веревок. Грудь сжалась: я была привязана к стулу. Грубому, деревянному, с перекладиной у ног. Ноги тоже связаны. Голова моталась, когда я попыталась поднять ее. Сквозь мутное зрение я различила слабый свет: где-то наверху над бетонной лестницей мигала одинокая лампа. И тут… Мычание. Хрип. Где-то сбоку и сзади.
Я напряглась, пытаясь разглядеть, откуда доносится этот звук. Повернуть голову было больно, но я справилась. Тамара. Связана, руки за спиной, во рту кляп. Сидит на стуле, глаза в упор в меня. А рядом с ней – Ил. Или то, что от него осталось. Лицо в крови, губы разбиты, один глаз заплыл. Голова бессильно опущена на грудь. Также привязанный к стулу. Но он дышал. Я видела, как дрожала его грудь. Он был жив. Я выдохнула и только потом поняла, что всё это время задерживала дыхание.
– Тамара, – прошептала я, губы пересохли, язык еле ворочался. – Тамар...
Она заворочалась, подалась вперед. Мычание стало громче, приглушенное, с надрывом. Она пыталась мне что-то сказать, что-то важное. Я дернулась, напряглась, стараясь вывернуть запястья из пут. Больно. Сильно. Бесполезно.
– Черт, – выдохнула я. – Черт, черт, черт...
Шаги. Я замерла. Металл по бетону. Лестница скрипнула. И вместе с этим воздух в подвале словно стал гуще. Словно кто-то сжал в кулаке всё, что здесь было живого.
Мирон. Он спускался медленно, размеренно. За ним – двое охранников. В одинаковых куртках, без знаков отличия. Без эмблемы N – клана Немгаров. Оружие я не увидела, но оно точно было. У них всегда всё было под рукой. Мирон остановился у последней ступени, посмотрел на меня сверху вниз. И всё стало ясно. То, как он смотрел. Как сжимались его губы, как в глазах плясал злой, почти животный огонь.
– Очнулась, наконец-то, – сказал он.
Я не ответила. Он подошел ближе, и я увидела зло в его глазах. Настоящее, глубокое зло. Не наигранное. Его злость была холодной, личной, такой, от которой хочется отпрянуть, даже если ты не можешь пошевелиться.
– Я знал, что ты врешь, – проговорил он, почти шипя. – Знал. Но вот только не думал, что ты будешь настолько дерзкой.
Я промолчала. Он подошел ближе, присел на корточки передо мной. Его лицо оказалось на уровне моего.
– Ты думаешь, я не вижу, как он с ума по тебе сходит? – прошептал Мирон. – Как ты пробралась сначала в башню, в его дела, в его постель, а теперь – в его голову? Отличная игра.
Я улыбнулась. Или попыталась. Наверное, получилось криво. Больно. Мирон медленно выпрямился. Я видела, что он хотел меня ударить, что внутри у него всего бурлило и готово было взорваться, но он будто накапливал злость и держался, чтобы потом ударить уже со всей силы, не размениваясь по мелочам.
Я перевела взгляд на Тамару. На еле держащегося Ила. Сколько же они его пытали? Тамара пока была в порядке, но настанет и ее очередь, и моя. Или нас просто убьют? Нет. Это моя игра, моя ошибка. А значит, мне надо сделать всё, чтобы Тамара и Ил выжили, чтобы их отпустили. Но готова ли я буду рассказать всю правду ради их спасения? Ведь столько лет меня учили не поддаваться, не проговариваться на допросах, даже если тебя пытали. И всегда у меня было одно слабое место, из-за которого я проваливала тренировки: люди, близкие люди. Мне не страшно было терпеть боль, мне было страшно терпеть боль, которую причиняли из-за меня другим. Поэтому отец и брат настаивали на том, чтобы я была одна, всегда одна. Поэтому Нико перестал меня тренировать. По крайней мере, официально. Они посчитали, что я с к нему слишком привязалась. Дружбу с Тамарой я также скрывала. А с Илом я познакомилась уже когда была в Стае и когда была под меньшим контролем и наблюдением, чем раньше. К тому же скрывать Ила особенно и не приходилось, он и сам постоянно скрывался. И сейчас мне предстояло сделать выбор: погубить их или предать брата.