— И к чему вся эта ирония?
— Никакой иронии, детка. Я в людях очень ценю трудолюбие, настойчивость, целеустремленность. В тебе этого с лихвой. Поэтому снимаю шляпу.
— Снимаешь шляпу и одновременно гадишь на порог. Как интересно.
— Соечка, ну вот такой я обосран в шляпе. Что ж теперь… Смирись.
А перед сном Саша переписывалась с Пашей. И снова врала, врала, врала, от чего потом долго не могла заснуть.
И побежало время…
Каждый день до обеда по два-три часа они проводили в мастерской, Дар активно писал картины. Иногда Саша с ним спорила до позеленения, когда художник требовал от нее нечто совсем уж непристойное. Иногда просто бросала в него чем-нибудь тяжелым и уходила. Но в целом работа продвигалась…
А после мастерской наступало время отдыха. Дар постоянно старался быть поблизости, даже взял за правило варить для Саши кофе по вечерам. Эта привычка переросла в новый ритуал, который был одним из самых приятных для художника, ведь она не отказывалась от кофе. К тому же пересмотрела свое отношение к его комплексу навязчивых идей, теперь не акцентировала на этом внимание, но и не шла на поводу, когда подобные заскоки шли вразрез с ее желаниями.
Сегодня они снова выехали в Панаджи, чтобы посетить городской пляж, где для туристов местные аниматоры решили устроить фестиваль красок навроде праздника Холи. Там же развернули небольшую сцену с диджейским пультом.
— Детка, ты опять зажалась. Что с тобой не так? — по дороге к пляжу Дар выпил банку какого-то местного пива, от чего глаза его приобрели нездоровый блеск.
— Не люблю пьяных…
— А кто пьяный? — нарочито замотал головой.
— Хватит ломать комедию. Ты пьяный, ты.
— Н-да? Так, сейчас искупаемся, и я стану снова трезвый. Вот увидишь.
— Дар, — Саше уже не хотелось никуда идти, — может, обратно?
— Сойкина, ты невероятная зануда. Где твой задор? Там музыка будет, сможешь показать всем класс.
На пляже собралась тьма народа. В основном молодежь. Музыка гремела так, что забивала все остальные звуки, прожекторы били мощными лучами света в сумеречное небо. И конечно же краска… Все были перепачканы краской. То там, то здесь в воздух взмывала очередная порция сухого красящего порошка. И вся эта дикая дивизия, а иначе Саша не восприняла беснующуюся толпу, была под градусом алкоголя, а может и таблеток каких.
Дар действительно пошел в воду, а вот Саня осталась дожидаться на берегу. У нее тоже была своего рода привычка — не пить на масштабных мероприятиях, максимум вино или ликер дома или в кругу близких друзей, где все друг друга знают и уважают. Когда он вывалился на берег как раненый дельфин, девушка поняла, что в банке было что-то посерьезнее пива.
— Саша, — подполз к ней Дар и улегся головой на колени. — Ты была права, я в стельку.
— И когда только успел?
— Не знаю. Дома всего чуть-чуть виски выпил.
— Ах, вот оно в чем дело.
Волны накатывали, оставляя пену на ногах. В стороне от двоих сходила с ума молодежь под индийский транс.
— Сойкина? — приоткрыл один глаз. — Давай поговорим по душам…
— С какой бы радости? — она смотрела на море, на черное-черное море, пыталась слушать звуки прибоя, а не музыку.
— Потому что я этого давно хочу.
— Дар, ты задолбал уже своим «хочу». Мне тебе нечего сказать. Могут только повторить, что ты человек-говно.
— А чего это? Что я тебе такого сделал?
— Ты издеваешься? — посмотрела-таки на него. Мокрый, на роже песок, глаза осоловелые, волосы синие от краски.
— Я, правда, не понимаю, — ухмыльнулся, затем потянулся к ней и коснулся рукой лица.
— Блин, — Саше так противно стало, что она сейчас же спихнула его с себя. — Пошел ты.
Но тот снова подполз, правда, лег просто рядом.
— Сойкина, ты ко мне несправедлива. Я твое все, — уже еле выговаривал.
Да что он принял такое?
— Ты моя боль, — пробормотала, глядя на воду. — Ты мой страшный сон. Ты насильник, Дар…
На это он аж очнулся от дремы:
— Я кого-то изнасиловал?
— Меня, дебил, — прошептала со слезами на глазах.
— Когда? — перевернулся на живот и лег головой себе на руки.
— Тогда. В день твоего рождения…
— А-а-а-а… да-а-а-а… круто было, — и улыбнулся. — Ты такая красивая получилась.
А Саша не в силах больше сдерживаться заплакала. Какая же он тварь…
— Красивая, говоришь?
— Да. Очень. Я теперь бережно храню её.
— Ты чего несешь?
— В тот вечер, детка, я нарисовал тебя.