— Ничего не понимаю, — сказал Роберт Данстен. — Жаль, что я ничего не понимаю.
Он встал и нервно заходил по комнате, словно обдумывая или просчитывая что-то.
Салли заметила, что он очень обеспокоен чем-то, и тут же забыла о себе.
— Не могу ли я вам помочь, мистер Данстен?
Ее мягкий тон располагал к откровенности.
Он остановился прямо перед ней, и девушка почувствовала себя маленькой и беззащитной.
— Не знаю, смею ли я сказать вам всю правду.
— Ну конечно!
— Вам может не понравиться то, что вы услышите.
— Я готова рискнуть.
— Хорошо, я все скажу. Я очень люблю вашу сестру Энн.
— Энн?
Такого Салли не ожидала. От Роберта Данстена меньше всего. Видимо, он как раз и ждал такой реакции.
Наконец Салли смогла заговорить.
— Но вы не знаете ее. Вы встречались с ней всего один раз.
— Несколько раз. Я навещал ее дважды, пока она лежала в отдельной палате, а потом еще два раза — в общей.
— Она мне не рассказывала.
— Не рассказывала? И я тоже ничего не говорил. Но это просто потому, что она слишком много значит для меня.
— Но Энн! О Боже! Я должна все обдумать.
Салли на мгновение прижала руки к щекам и попросила:
— Присядьте, пожалуйста. Я очень нервничаю, когда вы вот так возвышаетесь надо мной.
Улыбнувшись, Роберт Данстен сел в кресло.
— Простите. Я совсем забыл, какая вы маленькая ростом, потому что вы очень грозная во всех остальных отношениях.
Он снова улыбнулся Салли, но теперь его улыбка была такой, какой могла быть у Роберта Данстена-школьника, мягкая и немного смущенная.
— Вы поможете мне, Салли? — спросил он, и Салли машинально отметила, что он впервые обратился к ней по имени.
— Я не могу заставить Энн полюбить вас, если вы это имели в виду.
— Нет, конечно, но вы можете помочь мне дать понять ей, как сильно я ее люблю.
— Правда?
— Да! — Роберт Данстен произнес это, как клятву.
Он помолчал немного, постукивая крышкой серебряной чернильницы.
— Я хочу рассказать вам кое-что о себе, если вы позволите, — через минуту сказал мистер Данстен. — Возможно, это поможет вам понять, почему я такой, какой есть.
Он отодвинул большую кожаную папку в сторону и положил локти на стол.
— Я прекрасно понимаю, — начал он, — что кажусь бессердечным, бесчеловечным, а иногда агрессивным. Я научился быть таким, Салли. В юности я был до крайности чувствителен и наивен. Сейчас мне даже странно вспоминать о своих невероятных переживаниях в то время, когда я был подростком. Я был весьма сообразительным учеником. Я легко добивался всевозможных наград и стипендий. Но спортивные игры были мне не по душе, главным образом, потому что отец запрещал мне играть во что бы то ни было.
Честно сознаюсь, что первый и единственный раз я держал мяч в руках, когда пошел в подготовительный класс. Другие мальчишки смотрели на меня, как на изгоя. Они считали меня скучным, что неудивительно. И дело было не только в том, что я понятия не имел об их играх, но еще и в моей манере говорить. Я очень мало общался с ровесниками и поэтому привык разговаривать, как взрослые солидные люди. И, конечно, из-за этого тоже стал объектом насмешек моих одноклассников. Они смеялись надо мной, а я их презирал.
Я быстро стал лучшим учеником, но в глубине души знал, что это ничего не изменит. Меня не любили и не уважали ни одноклассники, ни наставники. В средней школе повторилось то же самое. Я начал как-то отгораживаться от своих одноклассников. Сосредоточился на учебе и повторял себе, что мне достаточно одобрения моего отца!
После окончания школы я поступил в университет. Там у меня появились немногочисленные друзья. Их было бы, возможно, больше, но после первого курса отец отправил меня изучать бухгалтерское дело в Германию, а затем работать в банке во Францию. Он договорился с руководством, чтобы меня загружали работой как можно больше. Думаю, я работал так усердно, как там никто никогда не работал. Временами я чувствовал себя, как выжатый лимон. Я чертовски уставал, но у меня даже не было времени думать об этом. Тем не менее я достиг желаемого. К двадцати четырем годам обо мне уже говорили как о подающем большие надежды молодом финансисте.
Я вернулся в Англию, чтобы работать вместе с отцом. Только тогда я понял, почему он так спешил вывести меня в люди: он медленно умирал, хотя держался стойко. Когда отец умер, я был настолько поглощен работой, настолько обременен делами, которые свалились на меня, что даже не осознавал, что я теперь сам себе хозяин и могу расслабиться и отдохнуть, если только пожелаю. Однако я женился в год смерти отца, видимо, в надежде избежать опеки.