Экзамены в институт я не сдавала как медалистка, поэтому знакомиться пришлось уже на занятиях. Однако одиночества, как поначалу в школе, не случилось. Я помню весь день 31 августа 1947 года, когда наша компания «молодых идиотов» в количестве 6 чел. из 7й (женской) и 37й (мужской) школ прибыла на собрание первокурсников. Там составляли списки по группам. В Молотовском медицинском институте было два факультета: лечебный и санитарный, сокращенно лечфак и санфак. Мы были на лечфаке. Принцип формирования групп был основан на иностранных языках. В Перми в те времена в школах преподавали почти исключительно немецкий язык. И вдруг нам объявляют: есть две группы с изучением английского языка, но туда набирают с «нулевыми языковыми знаниями», что обозначало фельдшеров, которых в училище языкам вообще не обучали, и фронтовиков.
Сориентировались мы быстро: по пермской поговорке, «двое-трое не как один». В те времена мальчики вели себя по-мужски и главные заботы брали на себя. Посовещавшись 2-3 минуты, как в КВНе, мы отправили Марка Берман-Шура к регистраторам, и он (куда делись комсомольские принципы?) на голубом глазу сообщил, что мы из англоязычной школы. Ему поверили, не посмотрев, что было 3 девочки и 3 мальчика, т.е. ребята из разных школ, а английского в городе не было вообще. Мы же решили, что в немецком как-нибудь разберемся. В школе у нас была прекрасная учительница, Вера Иосифовна Козловская. Ее дочь Таня училась с нами на одном курсе. А вот английского нам иначе не видать, как своих ушей. Так мы попали, все шестеро, в первую «гвардейскую» группу: Веня Плешков, Катя Казакова, Вера Колокольцева, Коля Сушин, Марк Берман-Шур и я. Вера и Марк после первого курса ушли. Остальные закончили институт.
1 сентября 1947 года наша компания явилась на первую пару по биологии. Большая задача была отыскать аудиторию. Она была в главном тогда корпусе на Коммунистической 26 (ныне Петропавловской). Надо было войти в центральный вход, пройти первый, подняться на второй этаж, дотопать до конца и спуститься в туалетный отсек, устройство которого описать совершенно невозможно, потому что он был создан по образцу захудалого вокзального, откуда в полной темноте на ощупь искать выход в коридор, а уже там – аудиторию. Когда мы туда заглянули, то, увидя ряд гимнастерок с орденами и медалями, а над ними вполне взрослые физиономии, решили, что ошиблись, и дверь аккуратно закрыли обратно. Кто-то из старших понял наше недоумение и пригласил войти. Номер группы был вроде тот, но сомнение нас не оставляло. Робко мы расселись на задних рядах. Вдруг встал парень в гимнастерке с орденом Красной звезды и заявил, обращаясь ко мне: «дочка, а я тебя знаю, ты в нашей школе училась!».
Это был Толя Фридман, сын нашего любимого преподавателя латыни Евсея Моисеевича Фридмана. Он действительно учился в нашей школе, только лет на 8 раньше, и мы еще потанцевали с ним через полвека на 100-летии школы. Остальные мужчины в группе были тоже значительно старше. Разница была большой. Разбирались с этим долго. Кроме того, наша группа была единственной, где мужской и женский состав присутствовали поровну. На курсе было много и чисто женских групп. Мы не сразу адаптировались. Галя Мещерякова позже рассказывала, что, увидев такое количество фронтовиков и еще «двух мымр в очках», т.е. меня и мою подругу Катю Казакову, решила перейти в другую группу. Это желание у нее окрепло, когда в перерыв к нам прибежали повидаться наши одноклассницы, веселые и хорошенькие девочки. Я уже упоминала, что из выпуска нашей школы в количестве 43х человек почти половина поступила в медицинский на оба факультета. Почему Галя осталась с мымрами, она не уточнила, но надеюсь, не пожалела об этом.