У меня не было боязни показаться провинциалкой. В клинике меня подготовили на совесть. Я умела почти все из того диапазона вмешательств, какой тогда существовал в экстренной и плановой абдоминальной хирургии и травматологии. В госпитале было две категории хирургов: старая гвардия – дамы за 40 лет, которые попали в новую эру грудной и сердечной хирургии с перевязочным багажом, и молодежь, отработавшая по направлению в районных больницах. Ни те, ни другие не имели серьезной подготовки. Ставка начальством делалась на молодых. Их можно было обучать новым технологиям. Для старших паровоз уже ушел. Я помню, как они поразились, когда я сделала резекцию желудка за 2 часа, хотя по нашим меркам это долго.
В госпиталь выдали из академии перевод монографии Лециуса, сделанный с немецкого полковником Шеляховским. В Союзе был у И.С Колесникова единственный экземпляр подлинника. Перевод был отпечатан на машинке с приклеенными фотографиями иллюстраций. Этот труд был нам презентован для подробного изучения, что мы добросовестно и выполнили. Далее шел следующий этап. В рентгенкабинет пришел молодой рентгенолог, кандидат меднаук из кафедры Зедгенидзе, знающий патологию легких досконально. В подтверждение диалектического подхода, он был вдумчиво пьющим и бацилловыделяющим туберкулезником. Это обстоятельство немедленно подтвердилось заражением двух молодых его напарников. К тому же он был весьма любвеобилен и обожал целовать молодых девушек, которых у нас было значительное количество. Поцелованные мчались в операционную, и там наша старшая сестра Любовь Ивановна, у которой в обычной обстановке зимой снега не выпросишь, задавала один и тот же вопрос:
– Опять целовал? – и в ответ на кивок выдавала щедрой рукой здоровый квач со спиртом. Во всяком хорошем деле издержки неизбежны. Зато рентгендиагностику легких мы выучили твердо. Посылать одних больных на исследование нам запрещалось. Они ходили только с нами. А в кабинете доктор рассказывал и показывал нам все самым подробным образом.
То же повторилось и с бронхоскопией. Ее я осваивала еще дома, вернее, на рабочем месте в Ленинграде. Тогда меня обучал лично Гиви Орджоникидзе, племянник Серго. Николай Николаевич придерживался того мнения, что учить врачей надо по очереди. Один освоил методику, можно запускать следующего. В это время мы получили, одни из первых, фриделевский бронхоскоп. До этого мы пользовались бронхоскопом по типу Дженнингса изготовленным из ректоскопа. Я такой привезла в Пермь после очередного рабочего места. Мне довелось полгода сидеть в кабинете, осваивая новый инструмент, так что на том уровне бронхоскопии я уже научилась.
Самой страшной манипуляцией мы считали пункцию абсцесса легкого. В рентгенкабинете на грудной стенке больного надо было поставить метку на проекции очага, затем в перевязочной в том же положении уложить больного на стол, после местной анестезии пройти иглой до абсцесса, получить гной и ввести антибиотик. И все это надо успеть на задержке вдоха, иначе порвешь легкое и получишь кровотечение или воздушную эмболию. Чтобы больной задержал дыхание, надо было заорать что было сил и напугать пациента. Потом у самой поджилки тряслись несколько минут. Недаром это доверяли молодежи. Люди в возрасте и с рассудком подобные эмоции не выдерживают.
Операции на легких три раза в неделю у нас делали сотрудники Академии и сам Иван Степанович Колесников. Он в это время писал книгу, фотограф ходил и делал снимки во время операции. Поскольку мы наизусть знали Лециуса, то и тождество с монографией И.С. уловили сразу. Впрочем, нас больше волновало участие наше в операциях. С корифеем мы не очень любили стоять. Любое отклонение в ходе вмешательства вымещалось на нас. Начинался крик, что поставили идиотов, не нашли кого-нибудь поспособнее. Прибывший к нам из Кирова выпускник нашего института Миша Долгоруков имел неосторожность сказать, что он теперь столичный хирург. После этого, кроме «где этот столичный хирург?», названия ему не было, хотя сам академик всегда подчеркивал, что он – «орловский мужик». Меня генерал тоже спросил, откуда я. После ответа, что из клиники Минкина, отношение изменилось не в лучшую сторону.
Потом выяснилось, что в бытность свою еще полковником, И.С. по партийной линии держал в страхе всю академию, а С.Ю. где-то проголосовал против. На выручку нам приходила Любовь Ивановна. Перед операцией, прежде чем корифей пойдет мыться, она потчевала его домашними пирожками, а он доверительно ей жаловался на свою бесхозяйственную жену. На вопрос, зачем же он на ней женился, был ответ: «так активная была, на партсобраниях выступала»! После кофе настроение у генерала повышалось. Оперировал он хорошо, но исключительно на легких. Однако отношение к больным меня удивило, особенно по сравнению с С.Ю.