После радикальных, т. е с лимфодиссекцией, пульмонэктомий у нас начали погибать больные при явлениях тяжелого пареза кишечника. Мы с ним справиться не могли, хотя в госпитале были уже палаты интенсивной терапии. Пытались привести профессора, но он категорически отказался под предлогом, что мы это лучше знаем. После повторных летальных исходов начальство решило, что больные после 60-ти лет радикальные операции не переносят, поэтому их больше делать не будут. На том и остановились. Только много позже, по аналогии с результатами стволовой ваготомии, стало понятно, что при ревизии средостения травмировали возвратный нерв, в результате чего и возникал тяжелый парез. Но об этом я догадалась уже дома.
Молодежь наша, пришедшая в госпиталь почти одновременно, понемногу сплотилась. Стало легче противостоять заведующим отделениями, которые свои неудачи вымещали на нас мелкими придирками. Мы любили помогать Наталье Александровне Шаталовой и обожали Василия Романовича Ермолаева. Он был замечательным хирургом и прекрасным человеком. Когда он приезжал в госпиталь, молодежь от него не отходила. Он мог на операции дать что-нибудь поделать. Смотреть его работу было нашей главной школой. Когда он без капли крови удалял сегмент легкого и на поверхности оставались, как в атласе, сосуды и бронх соседнего, кто-нибудь не выдерживал, и раздавалось:
– И Вася!
Будь его воля, он бы и нас выучил, но внутренняя политика этого не позволяла. Н.Н., по своему обыкновению, выбрал одного из очень амбициозных докторов и собрался запускать его для освоения специальности. Чтобы другие не разбежались, он раз в 3 – 4 месяца выдавал одну, под руководством, операцию. Человек вдохновлялся и ждал, что теперь его допустят к операционному столу. Проходило полгода. Он начинал дергаться, искать работу. Терять подготовленного врача не хотелось. Снова выдавалась операция, и опять пауза на полгода. Мне была пожалована пульмонэктомия под надзором Натальи Александровны, которая выдала заключение:
– Ну, может быть, когда-нибудь вы будете оперировать.
Я поняла, что грудная хирургия в этом учреждении мне не светит. Это меня не огорчило, потому что я уже твердо решила возвратиться домой, как только представится возможность. В моем, и теперь любимом, Питере я своего места в медицине не видела, да и жилья тоже.
Кроме того, на каждого врача при поступлении немедленно заводилось дело. Сотрудник не знал, что в папочке лежат заключения на его истории болезни с указаниями недочетов в их оформлении (сущих мелочей, вплоть до опечаток). Каждая экспертиза подписана двумя его товарищами. А эти товарищи тоже не знают про свои папочки. Это все на случай, чтобы обосновать увольнение, если вдруг понадобится. В те времена профсоюзы стояли на страже интересов трудящихся. Чтобы уволить работника, надо было иметь два взыскания за один год. Поймать на пустяках было проще простого. Теперь в связи с МЭСами, когда строго приказано выписывать на такой-то день после такой-то операции, независимо от ее исхода, я вспоминаю, что у нас нельзя было отпустить больного, если лейкоцитов было 9000, т. е. чуть выше нормы.
Недавно принятые врачи внезапно обнаруживали, что первые 3 месяца они работали с испытательным сроком. Все эти ухищрения были результатом болезни Н.Н., которая ограничивала его подвижность. Он был вынужден пользоваться информацией извне, а она не всегда была объективной, особенно от коренного населения, нам откровенно завидовавшего. Этой же причиной объяснялись долгие утренние конференции, на которых нередко возникали споры, а порой склоки. Информация у начальства при этом весьма пополнялась.
Такое положение вещей не было исключительным. В академии наблюдалось то же самое. Колесников очень боялся способных людей, тем более что его подпирал возраст. Как только у очередного ученика приближался срок защиты докторской, претендент отправлялся с глаз долой, благо учреждение военное, и для перевода достаточно генеральского рапорта. Так был отправлен тот самый переводчик полковник Шеляховский в Новосибирский военный округ. С В.Р.Ермолаевым было совсем анекдотично. Наш любимый Вася немного пришепетывал. Его перед защитой докторской учитель сбыл с рук в Саратовский мединститут, где в то время был образован военный факультет, на должность заведующего кафедрой. Обоснование было такое: Ермолаев страдает дефектом речи, поэтому в академии не может работать преподавателем. А в Саратове читать лекции, значит, может и пусть шепелявит, сколько хочет. Провинция обойдется.