В тот вечер я проснулась раньше обычного. Салли меня разбудила, на самом деле. Едва не сорвала звонок, ворвалась, толкнув дверь, которую я еще толком не отрыла, едва меня не опрокинув.
Я не в первый уже раз думала, что она, наверное, должна страдать гипоксией. Болтать почти беспрерывно без заметных пауз для вдохов — это искусство. Единственная пауза за полчаса визита случилась, когда она сделала изумленное лицо, обратив внимание на мой незаконченный рисунок, бесцеремонно схватив его. Вместе с несколькими уже готовыми, он стоял прислоненный к стене. Мне почему-то не нравилось оставлять незаконченные работы на мольберте, и я всегда их убирала, отвернув изображение. И по стенам готовые работы, наброски не развешивала.
На этой картине я пыталась изобразить пейзаж. Солнечный день, снежная пустыня. Зритель словно немного сверху видел все, стоя на пологом склоне чуть выше. И облако блесток, летящих по воздуху. На самом деле они должны были немного радужный отблеск иметь, но передать его у меня никак не получалось. Хотя сияние снега я передала довольно точно. Мне нравилось, по крайней мере, как получилось.
Салли повертела подрамник так и эдак, склонила голову к одному, а потом к другому плечу и вернула незаконченную работу на место.
— Мурашки побежали, — передернулась она и ринулась к дивану.
Я посмотрела на нее внимательнее. Продолжая болтать, она еще несколько раз возвращалась взглядом к перевернутой лицом к стене картине и каждый раз словно от озноба передергивалась, даже не осознавая этого. Неужели настолько прониклась? Она же понятия не имеет, что там изображены сосульки. Смертельно опасные черви, способные за несколько секунд убить любого носителя тепла. Как ни красиво они смотрелись издалека. Именно это ощущение скрытой опасности я и пыталась передать. Неужели получилось?
Когда она, наконец, ушла, я тут же взялась за работу, воодушевленная таким свидетельством. Но никак не могла передать отблески неспешно перемещающегося облака сосулек. Чуть на работу не опоздала.
А где-то в середине ночи вдруг увидела именно то, что искала. Посетительница, наряд которой состоял из платья и невесомой будто накидки. К прозрачной ткани были пришиты крупные пайетки каплеобразной формы. Закрепленные только на остром конце, они свободно двигались. Чем-то чешую напоминало. И они тоже были прозрачными, но именно с тем блеском бледно зеленым и радужным к краям. Было бы здорово незаметно оторвать одну, но она ко мне даже не подошла ни разу. Я наблюдала за ней все время, пока она не ушла, стараясь запомнить точнее, как выглядела эта чешуя.
После работы я сидела в раздевалке, прислонившись к стене и прикрыв глаза. Из-за Салли я не выспалась и чувствовала себя более усталой, чем обычно. Хлопнула дверь, но мне было слишком лень открыть глаза. Еще пару минут посижу в тишине и буду собираться. Кто-то прошел совсем рядом, я даже ногу инстинктивно подвинула, хотя ее и не задели. И вдруг почувствовала, как моей руки что-то коснулась. Открыв глаза, с изумлением увидела на моей ладони ту самую пайетку. Я жадно уставилась на нее, даже не сразу сообразив, что нужно поблагодарить того, кто ее мне принес. И кто, собственно, это был?
Из комнаты, где мы переодевались, вышел Кит. Бросив на меня короткий взгляд, пошел к двери, будто не имеет никакого отношения ко мне.
— Спасибо. Как ты догадался, что мне нужна именно она?
— Догадался. Ты не интересуешься нарядами.
Сказал на ходу, не глядя, и вышел. После того утра, когда он возил меня в больницу, мы впервые заговорили. Даже не здоровались ни разу.
17
Домой приехала и сразу рисовать взялась, забыв о сне. Дело пошло живее, ведь основная проблема была не в форме и даже не в цвете, а в том, чтобы передать именно этот струистый блеск. Облако отдельных частиц, из которых состояла стая.
Но долго поработать все равно не получилось, все же усталость сказывалась. Я почувствовала, что голова уже мало что соображает, и в глаза словно песка насыпали. Но прогресс был достигнут, я поняла, как добиться того, чего хочу.