Но, как я уже говорил, она очень хорошенькая.
И она не курит. Не то чтобы я опасался дурного влияния: закурит — и мне, мол, захочется, — нет и еще раз нет. Совсем даже напротив: сейчас у меня все внутренности буквально пляшут от радости… освобождения, что ли. О господи, конечно же, совсем не от этого.
Звонит мой мобильник. На экранчике незнакомый номер.
— Майкл, это Николь. Мы встречались на днях, с Эльфи, помните?
— О, да-да, конечно помню. Здравствуйте. — Мое «здравствуйте» у меня получается почему-то почти как у Лесли Филлипса, но плевать, зато это придает моему голосу обаяние.
— Надеюсь, вы не рассердитесь, но я рассказала о вашей программе Фарли, и он сказал, что хотел бы узнать о ней поподробней. Не могли бы вы как-нибудь зайти и побеседовать с ним?
— Конечно. Прекрасная идея. — Прекрасная? Да это просто супер!
— Фарли сейчас в Штатах, но к концу недели он возвращается. Что, если договоримся на понедельник? Часиков в двенадцать?
— Замечательно. — Замечательно, удивительно, фантастика! Если так идет дело, какая, к черту, разница, все равно, как ни назови.
— Я передам вам по факсу, как добраться.
— Отлично. Рад был вас слышать.
Я нажимаю кнопку «конец связи» и несколько секунд, как дурак, разглядываю свой мобильник. О-о, какие длинные, какие длиннющие ноги с полосками по бокам. О, эти странные секунды, когда мы встречаемся взглядом, чтобы глазами сказать друг другу что-то совсем иное.
Луиза напряженно уставилась на меня сквозь свое дикое сооружение из пластмассы.
— Хорошие новости?
— Извините, да. Очень хорошие новости. Нашей маленькой, захудалой программке угрожает серьезная опасность превратиться в очень даже хорошее шоу. Ну что, еще по одной?
10
Что там Оскар Уайльд сказал однажды про абсент? После первой рюмки ты видишь окружающий мир таким, каким бы хотел его видеть. После второй — не таким, как он есть на самом деле. А после третьей видишь его как раз таким, какой он есть, и вот это — самое страшное.
Интересно, можно ли то же самое сказать и про мой коктейль, ведь мартини также настояно на полыни. Думаю, да. В таком случае сейчас я вижу мир как он есть. Луиза, из-за этой каракатицы с черными лапами, присосавшейся к ее милому личику, уже не такая симпатичная, зато более привлекательная. Она рассказывает мне про себя. Про то, что ее младшая сестренка играет в женском оркестрике, который скоро станет совсем уже настоящим большим оркестром. Про то, что ее старший брат зарабатывает сто тысяч фунтов в год помимо премиальных. Про то, что ее папочка является компаньоном крупнейшего на Северо-Западе агентства недвижимости. Она рассказывает, что у нее есть еще один брат, который ничего не делает. Что он… в общем, «что-то у него с головой», и живет он в доме призрения для умственно отсталых. Как он гордился, когда увидел ее имя в титрах в конце какой-то программы! Я говорю, что мне странно это слышать. По-моему, почему люди живут в доме призрения? Потому что за ними надо присматривать, то есть защищать, ведь верно? Особенно от таких вещей, как «Игра поколений Джима Дэвидсона». Разве у этих людей мало страданий в жизни? Выпучив глаза, она смеется беспомощным смехом, так что непонятно, смешит ее моя неуклюжая шутка или пугает. На следующий вопрос она отвечает: да, у нее был парень, но они разбежались. «Он оказался порядочной свиньей».
За два часа, что мы здесь сидим, Луиза полностью раскрывается; наверное, обычно она жизнерадостная, миленькая и замечательно убогенькая. Она — один из тех характеров, который если прилепится к кому, то в конце концов готов для него на все. На вечеринках не выпьет ни капли, только чтобы довезти его до дому, по первому требованию будет давать деньги на наркотики и подтирать за ним блевотину.
Я нахожу, что меня к ней очень влечет.
Когда я показываю ей фокус с сигаретным пеплом — ничего подобного, пепел мы позаимствовали с соседнего столика — и беру ее ладони в свои, они становятся влажными. Если она и догадывается, как у нее на ладошке оказалось темное пятнышко, то не говорит ни слова.
Иногда ее личико становится каким-то невыразительным, даже некрасивым. Будто ей постоянно нужно делать усилие, чтобы выглядеть симпатичной, и когда ей как будто не хватает для этого энергии, она блекнет и становится почти заурядной. Не знаю почему, в такие мгновения мне она кажется еще более привлекательной. Думаю, из-за ее ранимости. Если б мы не работали вместе, я, возможно, приударил бы за ней. Но, помилуйте, не будем же мы работать вместе всю жизнь, верно?