— Луиза, вы давно носите очки?
— С шестого класса. Однажды я поняла, что ничего не вижу на доске.
— Ага, и со мной было то же самое. Можно я померю ваши?
— Конечно.
Странно, но когда на лице ее нет этой штуковины, черты его как-то беспомощно расплываются, оно становится каким-то… голым, и Луиза кажется совсем беззащитной. Я надеваю ее очки, и она наклоняется вперед, ближе ко мне, чтобы разглядеть, как я выгляжу, — совсем близко, может, даже слишком. Наши лица разделяет совсем небольшое расстояние. Я вдруг понимаю, что она ну просто очень близорука.
— Ну, что скажешь? — тихо спрашиваю я. Всего в каких-то тридцати сантиметрах от меня бегают ее глаза — она обдумывает, что ответить. Я сокращаю расстояние до нуля и нежно целую ее в губы.
Теперь Луиза надевает мои очки. Они не такие строгие и, что ни говори, выглядят лучше. Она смотрит на меня вопрошающим взглядом, губы полураскрыты.
— Извини, — говорю я. — Это все потому, что мы много рассуждали о смерти.
— Ничего. Если хотите, можете повторить.
Глава десятая
1
Это, должно быть, какая-то ошибка. Не может быть, чтобы они мне такое прислали. Приглашение, на большом листе плотной бумаги — с золотым тиснением, подумать только! — и с просьбой — как там сказано? — «оказать честь» своим присутствием на празднике, посвященном десятилетию телекомпании «Бельведер» и выпуску новейшей телепрограммы «Милые ребятки — пушистые зверятки». Для празднества они сняли какой-то шикарный зал и обещают море шампанского и другой выпивки, настоящий обед и дискотеку до утра. Кто-то даже взял на себя труд вписать мое имя от руки… но мне что-то мало верится, не может быть, что они действительно хотят меня видеть. Повторяю, это, должно быть, какая-то ошибка.
Фарли Дайнс живет в умопомрачительно симпатичном старом доме в самом конце застроенной частными домами улочки, выходящей на Хэмпстед-Хит. Мое передвижение через железные ворота вдоль по дорожке, усыпанной гравием, к парадному подъезду отслеживают специальные детекторы, видеокамеры и — я нисколько в этом не сомневаюсь — спутниковая система наблюдения. Общее впечатление — здесь обитает Тишина, Покой и Богатство. В груди у меня шевельнулась ярость. Ей-богу, я очень хочу, чтобы жирующие здесь капиталистические свиньи болтались на ближайших фонарях; я очень хочу, чтобы их дети пахали землю; я очень хочу поселиться здесь сам.
Николь встречает меня у входа; на ней черные джинсы, так плотно обтягивающие бедра, что застрелиться и не встать. Она ведет меня через какой-то бесконечно длинный и роскошный коридор в ярко освещенную гостиную, окна которой выходят в прелестный сад, обнесенный глухой стеной. За стеной — район пустырей, Хит. А уж дальше раскинулся Лондон.
— Фарли спустится через несколько минут, — говорит Николь вполне приветливо, но гораздо более дистанцированно, чем когда мы разговаривали в последний раз. — Чувствуйте себя как дома.
Я смотрю, как она поворачивается и уходит, дивясь ее здоровью, энергии и безукоризненным формам.
Я помню эту комнату по фильму «Здравствуйте!». Довольно неинтересная, обитая ситцем мебель, китайские вазы. На турецких диванах навалены книги, журналы, каталоги аукционов. Что-то не очень похоже на дом, где живет легенда рока. Скорее, это дом председателя товарищества Джона Льюиса. Или Эстер Ранцен. Картина над камином смотрится особенно неестественно. Репродукция полотна Констебля, вид на Хэмпстед-Хит, знакомая по тысячам и тысячам коробок с печеньем и подставок для кастрюль. Правда, приглядевшись повнимательней, я ощущаю в низу живота холодок: до меня наконец доходит, что это оригинал.
— Прелестная вещица, да?
Знаменитое лицо, и так близко — я испытываю небольшое потрясение. Нет, это не лицо, это лик, икона. Ростом меньше, чем можно было представить. Уже немолодой… что-то такое хрупкое, почти болезненное чувствуется в его фигуре, когда он идет ко мне по ковру, протягивая руку для приветствия. Лицо избороздили морщины, которые на экране телевизора не видны. Но глаза все еще живые, даже озорные, а волосы просто великолепные, на удивление густые, с глянцевым блеском, как мех морского котика. Фарли Дайнс собственной персоной стоит прямо передо мной в ореоле своей славы, не менее знаменитый, чем любая кинозвезда или лидер мировой державы. Это слава настоящая, подлинная: слава, сияющая с обложки журнала «Тайм». Твое имя знают в России, в Китае, в Ираке. Даже моя бабушка кое-что про тебя слышала. Не исключено, что ты пытался соблазнить и ее.