Далее, экзистенциальный психоаналитик, удивительно живая старушка, с каким-то странным акцентом и очками на цепочке (на телевидении эти детали особенно важны), — она считает, что большинство современных неврозов происходят оттого, что человек в корне не способен смириться с самим фактом своей смертности.
Ведущей у нас будет Мэв Миддлтоун, одна из баб на все случаи жизни в компании, которые вечно тянут на себе всякие полудилетантские программы — искусство, религия и все такое прочее. Глупа, восторженна, зато полна энтузиазма. И платить ей много не надо. (А это, последнее, чрезвычайно важно.)
И, наконец, Фарли. Более знаменит, чем все остальные вместе взятые и десять раз помноженные на самих себя. О, Фарли — благодаря ему наше шоу заметят, какую бы чушь он ни порол с экрана.
А теперь о неприятном. Наш директор — тертый калач по имени Майлс Килбрайд, который, похоже, нарочно прервал свой заслуженный отдых, чтобы поработать с нами. Его послужной список можно читать как учебник по истории телевидения; он работал со всеми, начиная с Ричарда Димблби, кончая Дейлом Уинтоном, а в детский сад ходил (очень даже может быть) с самим Лоджи Бэйердом. Каждый день, где-то около половины первого, он хлопает в ладоши и провозглашает, ни к кому конкретно не обращаясь: «Ну, ребята, работа не волк, в лес не убежит», и смывается как минимум часа на два. Это у него называется обед, который, надо сказать, он обычно проводит у телефона, обсуждая свои проблемы со специалистом по бракоразводным процессам. Несколько раз бывало, когда я поднимал какой-нибудь технический вопрос, касающийся студийной записи, он устремлял на меня горящий взор и ворчал: «Об этом, парень, не беспокойся. Когда покатит программа, все пойдет как по маслу». Или еще, его любимое: «Господи, да в наше время мы, бывало, просто запускали передачу, и все». А однажды он заявил нечто совсем непостижимое: «Поверь старому волку, если бы это было легко, они бы все сюда прибежали, все постарались примазаться». Анита, наш референт, конечно, его обожает. Саймон и Луиза боятся как огня. Что касается меня, то я считаю, что Майлс, будучи столь близок к предмету нашего шоу, сам здорово смотрелся бы в «Разминке перед смертью».
После вечера в баре Луиза ведет себя скромно и благоразумно, и виду не подает, что между нами что-то такое было. Зато я замечаю, что она постепенно преображается, становясь все более привлекательной: куда девались радикальные кофты и грубые штаны военного образца, под которыми совсем не видно женщины, — теперь на ней вполне женственные одежды, которые подчеркивают ее изящную фигурку. И цвет изменился — стали появляться розовые и нежно-голубые тона. Каждый раз, когда я смотрю на нее теперь, в голове моей вертится фраза: «Ну прямо совсем как настоящая женщина, только маленькая». Зато эффект, который производят ее жуткие очки на фоне общей юности и женственности, поистине сногсшибательный. Даже Саймон, кажется, потрясен. Время от времени выходя из своего обычного состояния транса (парень будто плутает где-то в параллельных мирах), он прилагает титанические усилия, чтобы поболтать с ней (мне случилось как-то подслушать его фразу типа «в выходные я так надрался…» — мне ничего не оставалось, как мрачно усмехнуться про себя).
Сегодня вечером мы с Луизой снова потихоньку от всех идем пропустить по стаканчику в «Фармаси». Я повторяю, как правоверный индус, свою мантру: «по одной — и все», но меня не покидает странное чувство, что мантра не поможет и одной (рюмочкой, конечно) мы не ограничимся. Луиза тараторит и никак не может остановиться — все о нашем шоу: кто что скажет из наших яйцеголовых умников и кто с кем скорей всего затеет перепалку (хватит звенеть, уши вянут). Я бы на ее месте предпочел затеять разговор об эротических аспектах различных оправ для очков. Она столь ослепительно хороша, черт бы ее побрал, что даже официанты это замечают.
— Ну что, ребята, принести еще по одной? — говорит экстравагантно красивый молодой человек, обращаясь исключительно к моей спутнице. Не знаю, кто как, но когда меня спрашивают, не хочу ли я еще, то, если нет веской причины отказываться, я думаю, хорошим тоном будет ответить: «Да, конечно, будьте добры».
— Да, конечно, будьте добры.
— А я думала, мы зашли выпить только по одной, — говорит Луиза, компрометируя этим свой во всех остальных отношениях безупречный характер.
— Да ну, ничего страшного, — защищаюсь я. — У меня ведь такая тяжелая жизнь.
Конечно, на блестящий афоризм Оскара Уайльда не тянет. Но она смеется, да так, что плечики трясутся, глазки прыгают, как зайчики, я даже боюсь, что они сейчас выпрыгнут и пойдут скакать по столу. Когда кто-нибудь так смеется, мне всегда становится не по себе. Выражаясь языком психоаналитиков, налицо «неадекватный эмоционально-конативный аспект ментальной деятельности». В голове у меня мелькает мысль: а может, она сумасшедшая? Может быть, может быть.