За обедом удается выяснить кое-какие подробности о том, кто он такой, этот Дэвид, черт бы его подрал, Уайт. Он является совладельцем частной школы «Медиа стадиз», в которую принимают оболтусов из богатых семей со всего мира за мзду в семь тысяч баксов за курс. И конечно, он еще, оказывается, крестник Монти. Его бабушка (которая играет в бридж с землячкой Вальдзнея) и папа Монти во время войны служили вместе в военной разведке, кто бы мог подумать? Впрочем, во время какой войны и на чьей стороне, он не сообщает.
— Моя бабушка — замечательная женщина, — рассказывает он нам, впрочем, нет, он обращается к одной Ясмин, выкатив на нее свои обезьяньи гляделки. — Ей уже за восемьдесят, а она четыре раза в неделю дуется в бридж по ночам и при этом помнит каждую карту, которая ушла в биту. Она проделывает оздоровительные прогулки по Бродвею от Центрального парка до Уолл-стрит и обратно. Говорит, что это помогает ей всегда быть в форме. И она всегда с людьми. А самое главное, вы не поверите, она курит с двенадцати лет и выкуривает три пачки сигарет без фильтра в день. Причем легкие у нее такие же здоровые, как у какого-нибудь подростка.
— Боже мой, терпеть не могу стариков, — пытаюсь я поддержать разговор.
— Что вы сказали? — Дэвид Уайт сдвигает брови. Ясмин впервые за десять минут смотрит в мою сторону.
— Терпеть их не могу, и вовсе не за то, что они… такие все деятельные, что нам, молодым, должно быть якобы стыдно за себя, а за то, что они постоянно напоминают нам, какими мы будем сами. За то, что они такие старые. Думаю, они и сами терпеть себя не могут за это.
Настроение у меня отвратительное, так что, извините, сказать мне больше нечего. Конечно, для веселого застолья речь моя не совсем подходит. Но разве это веселое застолье? Это настоящая камера пыток. И когда мы втроем возвращаемся в гостиницу опрокинуть стаканчик перед сном, я покидаю их в баре; пускай там глаголят своими широкими устами, упражняются в красноречии, а я держу курс в сторону кровати.
Правда, уснуть никак не могу. Смотрю телевизор, дремлю, слушаю, не щелкает ли замок в номере Ясмин (вплоть до этой самой минуты — а сейчас два ночи — никакого щелканья, ничего похожего не отмечено). Неужели они все еще сидят в баре? А вдруг отправились к нему?
Я звоню Хилари. Опять она где-то шляется так поздно, потому что я нарываюсь на автоответчик: была бы она дома, она бы просто выключила телефон.
Я осушаю последнюю банку диетической кока-колы, завалявшейся в мини-баре, со скрежетом сминаю жестянку и швыряю ее в экран. Ну почему я не Элвис? Ведь это он однажды взял и расстрелял свой телевизор.
Черт, черт, черт. Хорошенькая ночь на пятницу. И куда это все подевались?
Глава шестая
1
Я спускаюсь позавтракать — и на́ тебе, она уже тут как тут, трудится как ни в чем не бывало над огромным до неприличия блюдом с пропитанными сиропом вафлями. Даже с подбородка свисает несколько сладких капель. Первое, что приходит в голову (стыдно признаться в подобном цинизме), — «укрепляющий завтрак после ночного траха». А что же еще? Иначе зачем вафли? Да еще в таком количестве. И поедаемые с такой скоростью.
— Доброе утро, — приветствую я ее, изо всех сил стараясь сделать жизнерадостное лицо. — А вот я на завтрак предпочитаю ломтик поджаренного черного хлебца. С какой-нибудь благородной приправой, если чувствую особенно острый вкус к жизни.
— О, привет, — она смотрит на меня невинными глазками, будто ничего такого и не случилось. — Заправляюсь перед встречей с господином нацистом. Наливай себе кофе, если хочешь.
— Спасибо. — Я сажусь напротив и начинаю ее изучать: жесты, движения и все такое. Она молча жует и ничем себя не выдает. — М-м-м… ты извини, что я вчера вечером отчалил пораньше. Мне почему-то надоела вся эта бодяга.
— Ничего страшного. — И продолжает себе жевать. Загружает через дыру в лице огромные куски липкого, вязкого и рыхлого матраса. Интересно, как полагается есть вафли — ножом с вилкой или руками?
— Что ты сделала с нашим американским другом? Он оказался еще тот… фрукт.